Исповедь

Я замолчал, обдумывая услышанную информацию. Нужно было лучше подготовиться к встрече. Ведь можно было узнать имя следователя, который вел дело. Да и подробности произошедшего я тоже не выяснил.

— Простите. Я не узнал вас. На фотографии, которая нашлась в статье у вас совсем другое лицо.

Мужчина приладил окладистую бороду и усмехнулся.

— Тогда я был измучен и зол. Потому и выглядел иначе.

— Я хотел бы извиниться за ошибки, которые допустил мой отец, — начал я после недолгой паузы. — Когда настоящего душегуба поймаем, дело будет пересмотрено, и вы будете реабилитированы. С правом требования компенсации за безвинное заключение на каторге.

Петр покачал головой и улыбнулся:

— Что вы, юноша. На все воля Искупителя. Наоборот, я в чем-то даже благодарен вашему батюшке.

— За что? — удивлённо произнес я.

— Там, в каторжном храме я и пришел к Искупителю, — чуть помедлив, ответил мужчина и словно случайно поймал навязчивую пчелу, чтобы посадить ее на рукав рясы. — Так что в моем случае, ваш отец и судья и правда направили человека на путь исправления.

— Но вы же отбывали наказание за преступление, которое не совершали, — пробормотал я.

Петр вздохнул:

— Все непросто, Павел Филиппович. У вашего отца не было сомнений. Он свято верил в свою правоту и полагал, что я загубил супружницу. И только провидение отвело меня от этого поступка. Я ведь и правда мог убить Катерину. В то лихое время я был не самым законопослушным подданным Империи. И совершил немало дурного. Брал чужое, обижал невинных, ломал судьбы людей. Не всегда хороших, но это не умаляет моих грехов.

— Но убийство супруги не на вашей совести.

— Так что каторжный срок за смерть Катерины был не самым худшим вариантом. Если бы меня судили за все, что я совершил, мне грозила виселица. К тому же там, на каторге, я избавился от зависимостей. До заключения я любил вести разгульный образ жизни. Пить, употреблять всякое не особо полезное. Даже в остроге все это можно было достать, были бы деньги. А вот на каторге со всем запрещенным уже было не густо. Пришлось пройти сложный путь отказа от зелий и отрав.

— Да уж, история, — вздохнул я.

— Не самая редкая, во времена Смуты, — возразил мужчина. — Многих, с кем я работал, уже нет в живых. А я здесь. Значит, пока ещё нужен Искупителю и Империи.

— Вы не производите впечатления человека, который творил зло.

— Не доверяйте глазам, юноша. Под этой рясой кожа, расписанная скверными рисунками. И каждый раз, когда я снимаю ее для сна или омовения, то вижу следы прежней жизни.

— Что мешает вам свести татуировки? — отчего-то шепотом спросил я.

— И тогда станется, что их не было? — усмехнулся Петр.

— Вам так нужно напоминание о былом? — не понимал я.

— Я не стыжусь своего прошлого. Оно часть меня и часть моей дороги, которая привела меня в это место, в эту самую секунду, — монах вынул из спрятанного в кармане рясы небольшую баночку, открутил крышку и протянул ее пчелке. Та сразу же забралась на стеклянный край и уткнулась головой внутрь баночки.

— Это мед, — пояснил мужчина с улыбкой. — У меня сахарная болезнь. Иногда мне надо совсем немного меда, чтобы не потерять сознание. И некоторые пчелы прознали, что могут полакомиться сладким и просят у меня угощение.

— Чудеса, — улыбнулся я и уточнил, — и они вас не кусают?

— А должны? — мужчина сделал вид, что удивился.

Пчела тем временем взлетела и, навернув несколько кругов вокруг Петра, понеслась прочь.

Некоторое время мы молчали. А затем я уточнил:

— Вы вряд ли знаете, кто настоящий убийца вашей жены. Иначе бы рассказали все следователю. Да и времени с момента трагедии прошло много. Но может быть вы что-то знаете. Что поможет в поиске.

Петр задумался и между его бровей залегла глубокая складка.

— Я виноват перед Катериной, — начал он глухим голосом. — Знал ведь, что я ей не люб. Но с первой же встречи решил, что хочу сделать ее своей женщиной. Слушать ее отказа я не стал. Проявил упрямство и даже избил парня, который за ней увивался на тот момент. Ходил за ней и никого не подпускал близко. А потом напоил и… — мужчина вздохнул, — после содеянного предложил стать законной супружницей. Она плакала, а я считал, что бабья доля терпеть и никуда она не денется.

Мне нечего было сказать, и я промолчал. Но Петр и не ждал от меня слов. Он отвернулся, оглядывая покачивающуюся траву рядом с постройкой. А потом продолжил:

— Ребенка Катенька потеряла. И я до сих пор думаю, что она взяла на себя этот грех и выпила трав, чтобы дитя скинуть. Но виновата ли в том несчастная дева или вина на том, кто неволил ее и обижал? Тогда я подумал, что все к лучшему и ребенок бы все испортил. Вот таким я был глупым человеком. Купил Катерине колечко да браслет и прикрикнул, чтобы не ревела и наводила тоску.

— Мне жаль, — сказала я просто, и мужчина кивнул.

— Я подозревал, что у нее появился поклонник, — начал он. — Думал, поэтому она и собиралась подать на развод. Но боялась она меня и все никак не решалась. А может тот повеса и не звал замуж. И пару раз видел ее с мужчиной лет тридцати.

— Можете его описать? — живо поинтересовался я.

Мужчина пожал плечами:

— Да обычный. Светлые волосы, бородка. Никаких особых примет. Как я понял, он ходил вместе с Катериной к лекарю-целителю. Она к тому времени стала зависима от вина. Пила его без меры и однажды решилась бросить. Вот и ходила на прием. Видимо, этот мужчина тоже имел склонность пить. И пожелал лечиться. Там и познакомились.

Я кивнул:

— Ага. А где они проходили курс лечения?

Мужчина нахмурился, будто вспоминая, затем покачал головой:

— Этого я уже не упомню. Много лет минуло. И меня не особо интересовало, где лечится жена. Катя тогда уже жила больше сама по себе. Я даже не давал ей денег на содержание, хотя сам заставил ранее уйти из театра. Тот злосчастный сериал, который сделал ее знаменитой, был единственным доходным для нее предприятием. По чести сказать, я ведь сам толкнул ее на грех. Она была несчастной со мной. Я был скверным мужем. Потом нашел себе зазнобу в пригороде и начал к ней заезжать.

Я вздохнул:

— Ясно.

— Мой грех, — мужчина расправил рясу, обведя подушечкой пальцы вышитый знак на ткани. — Каждый день молюсь о душе Катерины и прошу Искупителя простить меня.

— Он ведь добрый, — неуверенно предположил я. — Значит, простит.

— Главное, простит ли человек себя сам, — мужчина несколько раз кивнул. — В душе человека целый мешок, в который он складывает страдания и боли. А все хорошее отчего-то тратит и не откладывает, — Петр светло улыбнулся. — Но я отвлекся. Что до того мужчины, который ухаживал за Катериной. Вряд ли он посещал занятия под своим именем. Тогда считалось зазорным лечиться от пьянства, — ответил Петр. — Да и тот лекарь уже мог завершить практику. Больше десяти лет прошло.

— И то верно, — согласился я.

Петр развел руками:

— Уж простите, мастер Чехов. Но больше я ничем не могу вам помочь. Хотя…

Монах задумчиво потёр ладонью подбородок. И я живо обернулся к собеседнику. А в душе начала разгораться угасшая было надежда.

— Пару раз я следил за ним. Дело не в ревности. Мне тогда не хотелось, чтобы Катерина стала счастливой. И потому надумал я прикончить соперника в парадной, подставив все под ограбление. Но он жил в городской квартире. В старом городе. На улице Литераторов. А там такой трюк провернуть было сложно. Потому я бросил эту затею и махнул рукой, решив, что при случае отыграюсь на супружнице.

Я с трудом сдержал довольную улыбку. В старом городе раньше жила вся аристократия и интеллигенция Петрограда. Были даже отдельные дома. Например, дом Музыкантов, дом Актеров, дом Оперы и Балета, дом Художников. Иметь квартиру в старом городе считалось престижным. Но купить там жилье, даже в Смутные времена, было очень сложно. Совет домовладельцев имел преимущественное право выкупа квартиры у собственника. И уже потом, на собрании, люди определяли, кому стоит продавать освободившиеся комнаты.

Значит, душегуб был из семьи людей искусства. Потому что в тех домах нельзя было снять квартиру. Только купить, или получить по наследству. Зато теперь понятна тяга душегуба к актрисам.

— А дом не помните? — с робкой надеждой уточнил я.

— Четвертый, — просто ответил монах. — Который дом Режиссера. Там ещё табличка была. И бюстик на фасаде. Я пока там бродил да планировал дурное, прочел, что это режиссер Роум. Запомнилось как-то.

— Больше спасибо, мастер Попов, — поблагодарил я монаха.

— Просто Петр, — поправил меня мужчина.

— Вы очень мне помогли, Петр.

— Не за что, юноша, — добродушно улыбнулся Петр. — Ступайте с миром.

Где-то за собором послышался звон колокола, и монах поднялся с лавки:

— Ну, и мне пора, — произнес он. — Идёмте, я вас провожу, мастер Чехов.

— Благодарствую, — согласился я, и мы направились по дорожке к выходу.

— И ещё, — как бы между прочим произнес Попов, когда мы уже подошли к воротам. — Уж не знаю, зачем вы слукавили, что эта ваша спутница ваш помощник, да и осуждать вас за этот поступок не буду. Искупитель вам судья. Только я бы на вашем месте не стал ей доверять. Уж очень мрачная у нее душа. Темная

— Ну, я тоже темный, — с улыбкой ответил я.

— Некромант, — спокойно кивнул монах. — Но в этом нет ничего дурного. Вам не о чем переживать.

— Как же нет, когда темноту противопоставляют свету Искупителя? Это против Его воли, — удивился я, и монах обернулся ко мне. Хитро прищурился:

— Это кто вам сказал, Павел Филиппович? Сила есть сила. И ее цвет выбирали не вы. Силой людей наделяет Искупитель. Стало быть, он решил, что вы будете темным. Он дал вам инструмент, а уж как вы будете им пользоваться, во благо, или во зло — решать только вам.

— Я вижу призраков и поднимаю мертвых, — напомнил я.

— Сила как нож. Вам решать перерезать ли им пуповину новорожденного, освободить залетевшую в сети птичку или убить кого-то. Нож не станет плохим в зависимости от того, чья рука его держит. Он всего лишь нож. И только ваша ладонь решит, как его использовать. Сегодня вы спасете одного человека, а завтра погубите другого. Вы просто тот, кто совершает поступок. И вот поступок может быть плохим или хорошим.

— Интересный пример, — растерялся я.

— Можно иметь темную силу, но при этом обладать светлой душой. Помогать нуждающимся. И я вижу, что вы знаете, что такое жалость и доброта. В вашей груди живет огонь, который многим будет не по вкусу. И однажды вы и сами можете подумать, что он вам не нужен. Но прошу вас вспомнить мои слова, — мужчина мягко тронул меня за плечо, — Потушить огонь проще, чем зажечь его вновь. И в темноте смогут заблудиться все, кого вы должны будете спасти.

Я опешил от этих слов и отчего-то смутился.

— У вашей спутницы же все наоборот. И душа черная, с грехами, которые уже не отмолить. Потому что она не захочет. Хотя я могу заблуждаться. Но все же видится мне, будто бес в ней.

— Поэтому вы не пустили ее во двор монастыря? — спросил я, и Попов кивнул:

— И поэтому тоже, Павел Филиппович. Настоятель не возражает, если женщины по необходимости проходят на территорию.

— Понял, — пробормотал я, хотя не был уверен, что понимаю, о чем речь.

— Ладно, удачи вам в поисках, мастер адвокат. Да, оставьте номер телефона. Может быть, я ещё чего вспомню.

— У вас здесь есть телефоны? — удивился я, и Петр усмехнулся и достал из кармана старый кнопочный аппарат с небольшим экраном.

— Ну, чай не в глуши живём. Пытаемся идти в ногу со временем. Интернет есть у настоятеля. А остальным он без надобности.

— Однако, — покачал я головой и продиктовал номер телефона. Попов кивнул, записал цифры в список контактов, нажал на кнопку вызова, проверяя, правильно ли записан номер. И в моем кармане зажужжал аппарат.

— Ну, удачи в поиске, Павел Филиппович, — попрощался монах и открыл заскрипевшую калитку, выпуская меня с территории. — Желаю вам добиться освобождения невинного. И если удастся найти того душегуба, то будьте осторожны. Тот, кто убил несчастную женщину, которая отвыкла доверять мужчинам, может оказаться опасен.

— Благодарю вас за помощь и добрые слова, — сказал я и пошел прочь.

Спиной я ощущал пронзительный взгляд, который, однако, не тревожил, а, напротив, успокаивал. Словно меня провожал до калитки родной человек. Странное ощущение не пропало, даже когда дверь со скрипом закрылась.

Райская ждала меня в машине. Я подошёл к авто, деликатно постучал в тонированное стекло со стороны водителя. Некоторое время ничего не происходило. А затем окно опустилось, и я увидел журналистку. Она растерянно хлопала глазами, глядя на меня:

— Вы уже вернулись, Павел Филиппович? — сонно уточнила она, и как мне показалось, голос ее прозвучал с едва заметной хрипотцой. Девушка откашлялась и продолжила. — А я задремала в машине. Сколько времени прошло?

Я взглянул на циферблат часов и удивлённо поднял брови: я пробыл на территории монастыря более часа. А мне показалось, что прошло не больше десяти-пятнадцати минут. Странно же идёт время за этими стенами.

Отчего-то вспомнились слова Петра, что жизнь на территории монастыря течет иначе. Неторопливо и размеренно.

— Я задремала, пока ждала вас, — ответила девушка и потерла ладонями лицо. — Вы смогли побеседовать с Петром? Что он вам рассказал?

— Ничего, — вздохнув, покачал головой я. — Слишком уж много времени прошло. Петр уже почти не помнит подробностей.

— Жаль, — ответила девушка. — Хотя, если быть с вами откровенной, я тоже думала, что он не расскажет ничего, что могло бы помочь в поиске.

— Тогда почему согласились ехать? — уточнил я.

— Лучше проверить все версии, — произнесла Лена. — Даже если та оказалась пустышкой. Садитесь в машину. Нам нужно возвращаться в город.

Я обошел авто и сел на пассажирское место. Лена же настроила водительское сиденье, которое было откинуто, повернула ключ в замке зажигания.

* * *

Обратную дорогу мы ехали молча. И у меня из головы не шел разговор с Поповым по поводу души. И его слова, что журналистка одержима бесом. Раз за разом я возвращался к этой мысли.

В бесов я не верил, хотя и слышал о случаях одержимости. Чаще всего, у человека менялись вкусы, привычки, даже голос. Если изменения в поведении представляли угрозу для окружающих или самого человека, одержимого отправляли в корпус скудоумия, где лекари пытались излечить болезного. Иногда у жрецов-лекарей это даже получалось, и человек будто бы снова становился собой. Но чаще всего, человек до конца жизни был заперт в четырех стенах одиночной палаты.

Всю дорогу я то и дело украдкой наблюдал за Райской. Но она вела себя как обычный человек. Уверенно управляла машиной, молчала и думала о чем-то своем. Лишь когда машина подъехала к арке моего дома, она обернулась ко мне и улыбнулась:

— Была очень рада знакомству с вами, Павел Филиппович.

— Я тоже, — ответил я.

— Надеюсь, мы сможем встретиться с вами ещё? — уточнила девушка. — Я бы с радостью послушала истории про призраков, с которыми вам довелось сталкиваться.

— С радостью, — ответил я. — Когда у вас будет свободное время…

— Для молодого и привлекательного адвоката я всегда смогу найти время, — мягко перебила меня девушка.

— Даже так? — удивился я.

— Мне очень приятна ваша компания, — ответила Райская и взглянула на циферблат часов. — Просто сейчас мне пора. Прошу меня извинить, но у меня ещё много дел. Нужно подготовить статью к завтрашнему выпуску. Иначе главный редактор снова будет ругаться.

Я кивнул:

— Понимаю. До встречи, Лена.

— До встречи, — ответила девушка. — Очень надеюсь, эта она будет скорой.

Я вышел из машины, свернул в арку, направившись домой. А авто выехало на дорогу и растворилось в потоке транспорта.