Глава 13

– Так зачем тебе что-то доказывать своей матери? – спрашивает Макар, когда мы подъезжаем к родительскому дому.

Он дожидался меня возле работы. Совсем как раньше. Я постаралась не выдавать истинных эмоций, поздоровалась с ним кивком головы, клюнула воздух около его щеки вместо поцелуя. Он купил моей маме огромный букет цветов – в честь знакомства; бутылку элитного алкоголя – отцу.

Повел себя как настоящий жених, а не как человек, который, по сути, мог даже не заморачиваться. Но я благодарна ему за желание сделать вечер безукоризненным.

Я всю дорогу вводила Макара в курс дела, намекая, что просто не будет.

Он не спорил, не ругался, казался безучастным. Ну а что, ему не привыкать к общению с негативно настроенными людьми. Когда ты руководишь фирмой, всегда найдутся недовольные: работники, клиенты, партнеры, конкуренты. Думаю, у Макара крепкие нервы, его не пугает какая-то теща, которая тещей даже являться не будет. Всего лишь мать твоей бывшей пассии.

Поэтому он не пугался тяжелого разговора. А вот вопрос задал непростой. Мне пришлось глубоко задуматься.

Действительно. Чего я хочу? Родительского одобрения? Нет, я смирюсь, если они не примут Макара – потому что это не их выбор, и не им за меня решать, как выстраивать собственную жизнь. Спокойствия? Может быть. Хотя сомневаюсь, что мама сменит гнев на милость после знакомства с Корневым.

Не знаю, так и не определилась, чего конкретно ожидаю от сегодняшнего ужина.

Идея познакомить Макара с родителями возникла спонтанно и все эти дни казалась мне правильной – теперь нас всех объединяет малыш, а значит, мы должны научиться уважать друг друга. Принимать такими, какие есть. Общаться напрямую.

– Я… послушай, это сложно. Не могу объяснить. Но мне хочется показать ей, что тебе можно доверять.

– Хорошо, а если она не успокоится после того, как увидит меня? Что ты сделаешь? Из твоих объяснений я понял, что в принципе не устраиваю её в качестве отца ребенка. Так что ты сделаешь? – повторяет жестче. – Поменяешь отца?

Мотаю головой.

– Нет, конечно.

– Тогда перестань волноваться. Даже если родители останутся недовольны, на твоем или моем будущем это никак не отразится.

Он на секунду кладет свою ладонь поверх моей, судорожно сжимающей шифоновую ткань платья. Меня будто ударом тока пронзает. Насквозь. Все чувства оголяет. Эмоции наружу. Опять хочется то ли плакать, то ли смеяться, то ли уткнуться в его колючую шею и попросить никогда не отпускать.

Мне не хватает его уверенности и невозмутимости.

Мне нравится, что сейчас мы опять разговариваем как обычно, без жалких попыток замолчать всё, что не вписывается в рамки допустимости. Но ладонь я всё же убираю – быстрым, испуганным движением, – и Макар возвращает руку на руль.

Мама встречает нас в дверях, одетая в праздничное платье, с завитыми барашком волосами. Мы будто очутились на праздновании Нового года, только вот нет ни елки, ни мандаринов, да и общее настроение враждебное. Меня мама крепко обнимает, а вот на Макара смотрит волком.

– Добрый день, – начинает тот, но мама разворачивается и убегает в гостиную быстрее, чем он успевает хотя бы имя своё назвать.

Право слово, как маленькая.

– Не обижайся на нее, – шепчу Макару на ухо, отбирая у него букет.

Надо бы поставить в вазу. Мама потом обрадуется, как перестанет изображать ледяную статую. Она любит хризантемы с герберами, ей нравятся спокойные, выдержанные композиции. Макар безошибочно угадал предпочтения моей матери.

– Даже не собирался, – пожимает он плечами. – Давай сразу договоримся: если возникнет напряжение, не пытайся меня защитить?

Я непонимающе вскидываю голову.

– Рит, я знаю тебя. Ты захочешь с пеной у рта доказывать, что я не так уж и плох. Не надо. Мы с твоими родителями обязательно найдем общий язык.

Макар одним своим видом внушает спокойствие. Его манера разговаривать, его отношение к любой ситуации – он сильный. Гораздо сильнее меня.

Входим в гостиную. Стол заставлен угощениями. Мама наготовила столько еды, словно собиралась накормить человек двадцать. Салаты, горячие закуски, тарталетки – глаза разбегаются.

Может, это добрый знак? Она потратила время, расстаралась, хоть и недолюбливает Макара заочно.

Но, стоит нам рассесться за столом, как мимолётная надежда разрушается в осколки. Мама готовила не для того, чтобы поприветствовать «зятя», а чтобы снять нервное напряжение и показать ему (пусть и таким странным образом), что у нас хорошая семья, мы не бедствуем и можем позволить себе оливье вне праздника. Такая вот странная логика, но мне она знакома. Маме важно доказать свою значимость и статусность.

Сама она сидит прямая донельзя, машинально переставляет салатницы, пододвигает ко мне бутерброды. Всякий раз, когда взгляд её падает на Макара, она поджимает губы в тонкую линию.

Я хочу представить его, но он быстрее разбирается в ситуации и протягивает отцу ладонь для рукопожатия. Папа отвечает, хоть и сдержанно, но вполне по-свойски. Ему с Макаром делить нечего. Он принимает любой мой выбор. Да и бутылка коньяка ему нравится, на его губах расплывается одобрительная улыбка. Папа выпивает редко, но в алкоголе разбирается.

– Не нужно нас спаивать! – Мама забирает подаренную бутылку и ставит её под стол. – Мы ведем трезвый образ жизни, чего и вам советуем. А то взяли моду: выпивкой и вениками задабривать. Нет уж. Может, вам Маргарита не сообщила, но мы неподкупны.

Макар на выпад никак не реагирует.

– Это не попытка подкупа, – он спокойно разливает морс по бокалам. – В моей семье не принято ходить в гости с пустыми руками.

– Какая прекрасная у вас семья. А в вашей семье не принято брать на себя ответственность за поступки? Например, жениться на той, которую обрюхатил? – мама вздергивает подбородок.

Меня подмывает ответить, я даже воздух набираю в легкие, но ладонь Макара ложится на моё колено. Успокаивающе. Он напоминает: не лезь, позволь самому разобраться.

Хорошо, постараюсь.

– Отношения с Маргаритой – наше личное дело.

Ответ маму не устраивает. Наверное, она ждала покаянного: «Конечно же, женюсь прямо сейчас, доставайте свадебное платье!»

Увы, Макар не из таких людей.

– Вы же понимаете, что обрекаете Маргариту на существование матери-одиночки? Представляете, какое клеймо ставите на ней своим поступком?

– Мам, двадцать первый век на дворе, – отвечаю со вздохом. – Меня никто не закидает камнями, если я рожу без мужа.

– Да никто не говорит о камнях!

– Лен, успокойся, пожалуйста. А то давление поднимется, – папа качает головой. – Давайте лучше выпьем за знакомство.

«Не чокаясь», – подмывает меня добавить, но я сдерживаюсь.

Все ненадолго отвлекаются на еду. Мама готовит вкусно, всегда пытается найти какой-нибудь новый рецепт. В отличие от моей бывшей свекрови, на столе которой всегда стояла «селедка под шубой» и крабовый салат – потому что Инна Борисовна считала кощунством пробовать что-то новое.

– Макар, кем вы работаете? – папа, вставший на мою сторону, дружелюбно улыбается и пытается из-под полы подлить Корневу запрещенный мамой коньяк.

Тот, к моему удивлению, соглашается. А как же автомобиль? Вернется домой на такси, а машину заберет завтра?

– У меня свой бизнес в сфере медицины, – он подробно рассказывает про клинику.

Этого хватает, чтобы папа проникся уважением к несостоявшемуся зятю.

– Вы настроены серьезно? – продолжает тот.

– Более чем. Я готов нести ответственность за свои поступки.

– Но с моей дочерью жить не собираетесь… – перебивает мама трагичным голосом и тоже протягивает папе под стол стопку, чтобы он и ей налил.

Ага, всё-таки контрафактный алкоголь не так уж и плох.

– Правильно, вы же весь такой крутой бизнесмен, зачем вам наша простая девочка… – добавляет она, махнув стопку залпом.

– Мама! – возмущаюсь я.

Ладонь Макара вновь оказывается на моем колене. Мне приходится выдохнуть и успокоиться.

Удивительно, но мама умудряется вывести меня из состояния равновесия малейшей фразой. Корнев был прав: мне до ужаса хочется вступить в спор, защитить его, поругаться с родителями, но доказать им, что мой выбор правильный. Не представляю, как Макар умудряется сохранять спокойствие.

– Хорошо-хорошо, – взмахивает она руками. – Но как вы, такие прогрессивные родители, планируете делить ребенка?

– К счастью, ребенок не вещь, чтобы его делить, – без иронии отвечает Макар.

– Ну-ну. Макар, скажите, вы установите часы посещения самостоятельно или потащите мою дочь в суд? А что, у Ирки Сидоровой со школы так и было. Пришел бывший муженек, через суд установил, что он с дочерью три дня в неделю будет видеться, а в субботу она, мол, у него ночевать должна. И чтоб Ирка не препятствовала! До срыва довели бедную девчонку. А ей что делать? На зарплату учительницы адвокатов не наберешься.

– Я не собираюсь отбирать у Риты ребенка, но буду принимать участие в его жизни, – дослушав, говорит Корнев. – Мы все решим диалогом. Мы взрослые люди и умеем разговаривать.

Я машинально хмыкаю. Из нас двоих взрослый только Макар, потому что я до сих пор не представляю, как сказать ему о половине того, что испытываю. Замкнулась в себе и боюсь рот открыть.

Я наблюдаю за их вялой перебранкой. Мама нападает, атакует, обвиняет. Макар благодушно отвечает. От еды он не отказывается, с папой за здоровье выпивает. В общем, ведет себя так, будто находится в зоне комфорта.

И тут до меня доходит. Кажется, мне требовалось не материнское одобрение. Совсем другое. Я хотела увидеть, что Макар готов взять на себя ответственность, готов знакомиться с моими родственниками. Вот так сидеть с ними, не психуя, тоже способен.

Я его хотела проверить…

Ну и дурочка.

Когда мама встает, чтобы принести запечённый картофель, Макар поднимается следом. Мне знаком показывает остаться.

– Хороший мальчик, – проводив Корнева взглядом, резюмирует папа. – Ваше дело молодое, сами разберетесь, как поступать. Но по нему видно, что он тебя любит.

– Ну, тут ты не угадал. Любовью у нас не пахнет.

Задумчиво обмакиваю кусочек хлеба в жижу из-под салата. Так почему-то вдвойне вкуснее.

– Рит, я хоть и старый пень, но не слепой. Он за тебя трясется. Поглядывает постоянно на тебя. С мамой нашей не конфликтует, хотя давно мог бы послать куда подальше. Так только влюбленные люди делают. Ленка вот тоже выеживалась-выеживалась, а прониклась им. Помяни моё слово, спляшем ещё на твоей свадьбе.

Папа довольно хмыкает, а я невесело смеюсь. Ну да, конечно. Свадьба с кучей родственников – как раз то, чего не хватало свободолюбивому Макару.

– Ты, правда, считаешь, что мама смягчится?

– Дочь, а ты как думала: она твоего Кирилла ненаглядного приняла сразу же? Просто не так бурно реагировала. Но после первой встречи неделю бубнила, что он тебя недостоин.

Папа встрепывает мои волосы, совсем как делал в детстве, когда я ревела по какому-нибудь пустяку. Не знаю, какой он муж, но отец – великолепный. Я всегда могла прийти к нему, поделиться страшным секретом (например, когда Сашка из садика со мной не общалась), попросить о помощи (в третьем классе Витька назвал меня страхолюдиной). И папа никогда не говорил, что мои проблемы – ерунда. Он мирил меня с Сашкой, грозил кулаком Витьке. Оберегал. Поддерживал. Защищал.

Макар тоже может стать замечательным папой. С большой буквы. Без каких-либо оговорок. Не имеет значения, что нас с ним будет связывать, но своего ребенка он никогда не обидит. Я уверена.

Кстати, что-то их с мамой нет слишком долго. Надеюсь, они не скандалят? А то на кухне слишком много колюще-режущих приборов.

Я поднимаюсь, иду искать хотя бы одного из противоборствующих сторон. С кухни доносятся спокойные голоса. Я, поддавшись непонятному порыву, внутрь не захожу, только заглядываю в узкую щелку. Чтобы не мешаться, но проконтролировать ситуацию.

Мама сидит на стуле, скрестив руки на груди, и, насупившись, смотрит из-под бровей. Макар стоит у плиты. Его лица я не вижу, только прямую спину и короткостриженый затылок.

– Ну а если ты неравнодушен к ней, что ж держишь на расстоянии? – спрашивает мама, поморщившись.

– Это решение Риты, я не буду идти против него.

Какой странный разговор. Понятно, что я попала на середину (или даже конец). Но мама явно перестала злиться. Она глядит на Макара с учительской суровостью, как на нерадивого, но неплохого ученика. Которому ещё учиться и учиться, ума набираться.

– Ну и дурак, – в сердцах бухтит мама. – Ритке мужик нормальный нужен, а не ты с принципами своими. Если она тебе дорога, женись. Чего девка без брака рожать будет?

– Дорога, – сухо отвечает Макар. – Но я не собираюсь навязываться. Она должна быть счастлива, это единственное, что для меня важно. Я никогда не причиню ей или ребенку вред, но если она не хочет быть со мной – я к ним не полезу.

Моё сердце ухает с обрыва. Я и сама будто падаю, нескончаемо долго лечу вниз и никак не могу приземлиться. Каждое слово Макара как глоток живительного воздуха… и как горький пепел на губах, как яд, отравляющий душу. Потому что его красивые речи не могут быть правдой.

Неужели он приукрашивает действительность, чтобы понравиться моей маме?

Меня начинает мутить. От нервов такое бывает. Прячусь в ванной, обмываю лицо водой. Смотрю на себя, изучаю так, словно не видела тысячелетиями.

Не подумала бы, что меня могут так больно ранить слова Макара. По сути, он даже не соврал. Он хочет лучшего для меня. Он считается с моим мнением. Всё это правда. Только вот я ему – никто.

Я – мать его будущего ребенка. И только. Пора бы запомнить и не питать иллюзий.

Зачем только потащила его к родителям. На что надеялась? Проверила, блин. Убедилась, что он способен с достоинством выйти из любого конфликта. Отец от него без ума, мама растаяла и почти уже не кусается. Теперь они вдвойне не примут «моё решение быть порознь». Теперь кажется, что это я такая плохая, черствая особа, не даю Макару шанса.

Меня это начинает злить. Зачем он так сказал?! Почему не был честен? «Я противлюсь любым отношениям и больше всего на свете боюсь, что кто-то заставит меня хоть что-то почувствовать» – вот это было бы правдой.

А не «не собираюсь навязываться».

Блин, да навяжись уже! Как тогда, когда приехал к моей работе. Почему тебе хватило смелости дождаться меня в тот день? Сейчас-то что изменилось? Страшно стало?

Он неприкрыто лжет. Не договаривает. Отделывается красивой полуправдой, чтобы моя семья нацепила розовые очки и влюбилась в Корнева.

Вытираю лицо насухо полотенцем, возвращаюсь на кухню, где мама посыпает картофель укропом, а Макар нарезает масло. У них идиллия. Всё. Нашли общий язык.

Да, я знаю, что сама хороша. Сама хотела посмотреть на Макара в такой ситуации. Некого винить, кроме меня. Но от этого не легче.

– Можно тебя на секунду? – мой голос хрустит как снег.

Макар кивает. Я веду его на лестничную клетку, закрываю за нами дверь, чтобы родители не подслушали.

– У тебя всё хорошо? – он рассматривает меня с опаской. – Что-то болит?

Мне даже чудится, что в его взгляде настоящая тревога. Может, и не чудится – Макар ведь может переживать обо мне как о хорошей знакомой. Тем более я ношу его ребенка.

– Зачем ты так сказал? Зачем наговорил моей матери всякой ерунды про то, что хочешь быть со мной?! Ты хоть представляешь, как это выглядит со стороны? Зачем ты вообще обманываешь моих родителей?!

Я сокращаю между нами расстояние, щеки мои полыхают от возмущения. Макар стоит, где стоял. Смотрит на меня своим парализующим взглядом. Не двигается. Позволяет подойти вплотную, ткнуть в грудь пальцем.

– А если… – говорит он хрипло, словно простуженный, – если я не обманывал?

Он так близко. Его слова слишком желанны, необходимы как воздух, и мне хочется им поверить. Без лишних вопросов. Просто улыбнуться, сказать: «Ты не представляешь, как мне без тебя тяжело» – и посмотреть, что у нас получится.

Его дыхание пахнет терпкой коньячной горечью. Сколько он выпил? Не так много, если вдуматься. Но мне казалось, что Макар вообще не пьет. Впрочем, раньше я считала, что он и не курит – но салон автомобиля насквозь пропах сигаретным дымом.

– О чем ты? – хмурюсь.

Жду, что он рассмеется, сошлется на дурацкую шутку. Мол, извини, если поверила в возможное будущее со мной. Я просто решил тебя разыграть. Ха-ха.

Макар потирает затылок. Я раньше не видела его таким… неуверенным. Как будто он впервые не придумал, как объясниться.

– Я не вывожу без тебя. К сожалению, я не сразу это понял.

Признание дается ему тяжело, он похож на канатоходца, шагающего над пропастью. Нет права на ошибку. Секунда промедления равносильна смерти.

Макар не опускает глаза, наоборот, изучает мою реакцию. Ждет ответа.

А я…

Внезапно меня начинает колотить и совсем не от радостного предвкушения. От непонимания, боли и проклевывающейся наружу обиды.

– Ты же постоянно повторял, что тебе не нужны отношения, а теперь говоришь, что не вывозишь без меня??? Это как вообще?!

Я обычно не повышаю голос. Не люблю кричать, не люблю истеричных женщин. Эмоции лучше оставить при себе, а не выплескивать на человека потоком бессвязных воплей. Но сейчас мне сложно сдержаться.

Потому что… потому что… это же невозможно!

Он словно качает меня на эмоциональных качелях.

Раз – и ты взмываешь ввысь.

Два – и ухаешь в бездну.

– Рит, я тебя никогда не обманывал. – Макар переступает с пятки на носок. – Я не сторонник отношений, я отвык от постоянства. Всё это чистая правда. Но ты – другая. С тобой я могу попытаться стать нормальным человеком, если так можно выразиться. Подожди, я не пытаюсь тебя переубедить, – жестом пресекает мою попытку возмутиться. – Я уважаю твое решение, я понимаю твое нежелание быть со мной. Я сам тебя оттолкнул. Просто знай, ты всегда можешь на меня положиться. В любой ситуации. Я всё ради тебя сделаю… Нет, не так. Ради вас, – уточняет, кивнув подбородком на мой маленький, но уже заметный живот. – Будем мы вместе или нет, не так важно.

Я отступаю назад. Меня задевают его слова. Заставляют напрячься, сжаться в комок. Я не испытываю трепета или восторга. За моей спиной не вырастают белоснежные крылья. Надежды на счастливый финал попросту нет.

Я не верю.

Не могу.

Не получается.

Вся моя сущность противится тому, что Макар попросту передумал. Потому что взрослые, почти сорокалетние мужики, не имеют права изменять своим принципам.

Я только смирилась с его чёрствостью и позволила себе жить моментом!

– Я разучился красиво признаваться в чувствах, – добивает он меня. – Ты сама это знаешь. Но обманывать тоже не умею. Надоело скрываться. Ты мне небезразлична. И если ты готова попробовать, если…

Не заканчивает. Не позволяет узнать, что конкретно подразумевается под «если».

Разумеется, я бы очень хотела согласиться.

Но меня съедает страх. Однажды я уже кинулась к нему в объятия, а потом меня оглушили признанием: «Я не ищу постоянства». Что теперь? Пригреют, позволят поверить в лучшее, а потом пожмут плечами: «Прости, я передумал»?

– Мне надо подумать, – отвечаю тихонечко. – Я не могу так сразу.

Конечно же, внутри всё звенит, и так сильно хочется забить на принципы, на предрассудки и позволить себе расслабиться. Но мне страшно ошибиться, обжечься вновь. Теперь я несу ответственность за нас двоих с малышом и не позволю себе необдуманных поступков.

– Хорошо.

Макар никак не меняется в лице. По нему и не скажешь, переживает ли он или ожидал подобного исхода. Мы стоим в коридоре, и мне кажется, что все кругом соседи подслушивают сквозь стены. Осуждают. Головами машут, мол, вон какие принципиальные бабы пошли. Залетели без мужа, а всё нос кривят.

Но я не могу. Мне страшно. Я себя – и его убеждала, – что безразлична, что умею быть независимой. Только излечилась. Научилась существовать. Представила, как мы будем порознь, но вместе.

А Макар всё буравит меня взглядом. Не отпускает из цепкого плена глаз.

Надо срочно перевести тему разговора. На что угодно. На… на…

Не знаю, хотя бы вот на это:

– Я у тебя спросить хотела. Могу я как-нибудь зайти… по врачебному поводу? У меня периодически голова раскалывается, а сам знаешь, лекарств нельзя. Не понимаю, с чем связано. Регина сказала виски мазать, но это временная мера. Я уже подумала… ну…

Тараторю быстро-быстро, но когда заканчиваю мысль, то с ужасом понимаю, что несу несусветный бред. Я даже не обманываю, в последние дни голова стала реагировать на любой перепад температуры. Но нельзя сначала оттолкнуть человека, ограничившись скупым «для мне время подумать», а потом прихлопнуть его вопросом: «Ой, а ты готов потрогать меня просто так, ну, как доктор?»

– Мы не можем продолжать наши сеансы. Не сейчас. Почему ты раньше не сказала? – Макар недовольно щурится. – Я дам тебе телефон другого остеопата, лучшего в городе. Он всё организует.

Проблема в том, что мне не нужен кто-то другой. Я привыкла к твоим рукам над своим животом, к мягким поглаживаниям, в которых нет дурного умысла, к тихим вопросам, каждый из которых бьет прямо в цель.

Я прошу о помощи тебя не как мужчину, а как единственного человека, которому доверяю свое тело.

Но вслух приходится ответить:

– Я всё понимаю. Извини.

Макар прижимает меня к себе, легко, одной рукой, совсем по-дружески. Обещает сегодня же договориться о приеме. Терпеливо дожидается чая с тортом, даже съедает второй кусок. Хоть между нами и вырастает стена из напряжения, он остается спокоен.

– Если тебе нужно домой – иди, – говорю прям текстом. – Не издевайся над собой.

Конечно, он пытается отказаться, конечно, уверяет, что освободил вечер для меня. Но всё же сдается, пусть и не сразу. Мне он предлагает заказать такси, но я мотаю головой. Надо помочь маме с уборкой.

– Надеюсь, ты не сядешь за руль? – грозно смотрю на него снизу вверх.

Макар улыбается мне задорно и совершенно по-хулигански.

– За кого ты меня принимаешь? Закажу доставку своего бренного тела прямиком к дому.

– Отпишись, как доедешь, ладно?

Кивает.

Он уходит, а мы остаемся с родителями наедине. Пока мама намывает посуду, я вытираю её сухим полотенцем. Папа в комнате, насвистывая, взялся чинить стол – тот совсем кренится набок.

– Мам…

– Чего? – она оборачивается на меня, не глядя, наливает на губку моющее средство. – Будешь спрашивать про своего Макара?

– Угу. Он тебе понравился?

– Если он тебя обидит – уши ему откручу, не посмотрю, что голова седеть начала. Мальчишка он и есть мальчишка, даже в сороковник.

Я улыбаюсь. Ответ меня вполне устраивает. Враждебный настрой сменился предостережениями, которые я несколько лет назад уже слышала, когда Кирилл только появился в нашем доме.

Может быть, стоит попробовать? Согласиться? Дать шанс нашему будущему? Может, я поторопилась отказываться?..

– И ты больше не будешь настойчиво предлагать мне Кирилла? – уточняю с ехидцей. – Совсем-совсем?

Мама брызжет в мою сторону водой.

– Так и быть, обещаю не предлагать.

– И с матерью его перестань дружить. Меня напрягает, что она про мою жизнь больше меня самой знает.

– Уговорила. Ритуль, маленькая моя. Ты пойми. Мне просто хотелось, чтобы у тебя жизнь была хорошая, сытая. Кирилл тебя любил. Он тот ещё дурак, но заботился о тебе. Я испугалась, что ты дров наломаешь, а потом пожалеешь. Мужчинам свойственно ошибаться, а мы, женщины, иногда должны быть мягче и прощать их недостатки.

– Кирилл мне изменил, – произношу совсем другим, понурым тоном. – Понимаешь?

– Понимаю. И не одобряю. Не могу принять, как он посмел. Не злись на меня, ладно? Я не со зла. Я просто очень боюсь, что ты одна останешься. Смотрю на девчонок со школы, все как одна одиночки. Кому гордость не позволила с мужем остаться, от кого мужик сам сбежал. Думаешь, они счастливы? Увы, живут прошлым. Мужчин много, но хороших – раз-два и обчелся…

Мама сутулится, продолжает намывать посуду. Я смотрю на неё, на эту красивую, ещё не старую женщину, и думаю: вот зачем она когда-то простила моему отцу измену? Разумеется, он прекрасный папа, и это не обсуждается, но все его положительные качества не отменяют того, что он был неверен. Зачем она всю жизнь тащила за собой груз памяти?

Неудивительно, что в ее сознании всё перемешалось, и простить Кира для неё проще, чем принять нового, непонятного Макара.

– Мам, скажи, зачем ты с папой до сих пор живешь? Меня вы вырастили, можете спокойно разъехаться. Я же вижу, вы иногда неделями не разговариваете. Ты давно состоялась как человек, у тебя работа нормальная. Уезжай, если тебе с ним плохо.

– А кому я ещё нужна, кроме него? – удивляется она вполне искренне, хоть и с легкой грустью. – Кому готовить, носки стирать? Себе, что ли? Я по-другому не умею, а о нем заботиться надо, он же ужасно несамостоятельный.

Наверное, вот он ответ, почему миллионы женщин мирятся с изменой и продолжают жить с человеком, пусть он и становится им чужим.

«А кому я ещё нужна».

Женщинам нужно запомнить: мы очень даже кому-то нужны. Кому-то, кто будет нас любить такими, какие мы есть, покупать нам гигантские корзины с фруктами, оберегать от невзгод, писать по утрам сообщения с вопросом «Как самочувствие?»

Ведь женщину делают счастливой мелочи. Комплимент, ободряющая улыбка, обещание быть рядом.

Мы настолько сильно боимся остаться одни, что готовы ломать себя и годами жить, ненавидя и себя, и того мужчину, с которым делим постель. Взращивать в себе ненависть. Бороться с тошнотой от вида человека, однажды уже предавшего.

Всё, что угодно, только не одиночество.

Не надо так. Не надо ставить на себе крест.

И не надо зарываться в сомнения, бояться, что будущее повторится, что следующий мужчина тоже обидит или предаст.

Потому что он может быть другим. Совершенно. Абсолютно. Хмурым, неулыбчивым, немногословным, даже грубоватым. Полной противоположностью всем тем мужчинам, которые нравились вам раньше.

Пусть даже в своих чувствах он признается куце, на троечку.

Но именно он заставит вас вновь поверить в чудо.

Так чего я опасаюсь? Почему бегу от него даже тогда, когда он сам открылся?

– Мам, я поеду, наверное, – решаюсь вдруг. – Забыла о том, что должна срочно увидеться с одним человеком.

Имя которому – Макар.

***

Какой-то замкнутый круг. В окнах такси – одни и те же места, изученные наизусть. Дома, магазины, торговые центры. Расклеенные на фонарных столбах листовки, трепещущие от холодного ветра. Люди на перекрестках, терпеливо ждущие зеленого сигнала светофора. Они вроде меняются, но выглядят теми же самыми, почти знакомыми.

Даже таксист кажется мне знакомым. Аромат дешевой туалетной воды в салоне, от которого мутит. Музыка в радиоприемнике. Протертое тысячами пассажиров заднее сидение.

Район на окраине города. Нахохлившиеся коттеджи за высокими заборами. Заасфальтированные подъездные дорожки.

Нетерпеливое ожидание и, наконец, точка невозврата. Одноэтажный дом, кажущийся особо мрачным под осенним, неприветливым солнцем.

Я давлю на кнопку звонка, прямо, неотрывно смотрю в глазок камеры видеонаблюдения. Ну же, давай, открывай. Только не говорите, что по закону подлости Макар куда-нибудь ушел или до сих пор не вернулся. Он отписался мне, что приехал, но это было давно – что мешало уехать куда-нибудь вновь?

Что может быть более нелепым? Приехала признаваться в чувствах и уехала, потому что никто не открыл.

Я красочно представляю, что вызываю такси, а приезжает тот же самый водитель, что вез меня сюда.

Как вдруг – щелчок замка.

Девятнадцать шагов от ворот до крыльца. Каждый следующий – тяжелее предыдущего. Если поначалу я подбадривала себя, то у самой двери – пасую, начинаю сомневаться. Не в своем решении, а в том, что правильно истолковала слова Макара.

Хотя куда уж правильнее? Он разве что сигнальными флажками не махал, предлагая попробовать встречаться. Быть вместе. С ним.

Макар стоит, опершись бедром о крылечные перила. Выглядит странно, не определить, что испытывает. Нахмурился. Как будто ожидает подвоха. Это взгляд не человека, к которому пришла девушка – а дикого зверя.

– Привет.

Поднимаю ладонь, пытаюсь изобразить веселую, чуть смущенную мину. Макар щурится всё сильнее..

– Привет, – отвечает осторожно.

– Пустишь?

Секундное замешательство. Я начинаю крутить в голове худшие сценарии. Например, что дома у него любовница (или даже несколько). Красивых, фигуристых медсестер из клиники, готовых на всё, только бы порадовать руководителя, а заодно заслужить годовую премию.

Или – бывшая жена. Случайно заглянула на чашечку кофе в полном неглиже.

– Заходи, – решается неохотно.

Что ж, даже если внутри кто-то есть, это ему придется прятаться в шкафу. Макар проходит за мной. Молча наблюдает за тем, как я стягиваю пальто и пытаюсь расшнуровать ботинки.

– У меня не прибрано, иди так, – признается внезапно, хриплым, точно насквозь прокуренным голосом.

В доме, и правда, пахнет удушливым, табачным дымом. Вещи на своих местах, порядок совершенный, зато кухня… что-то с ней не так. Сложно объяснить. Но когда ты несколько месяцев бывал на ней, когда изучил содержимое полок, научился делать капучино в полусонном состоянии, зевая и потирая глаза – ты сразу почувствуешь несхожесть прежней кухни и нынешней.

И опять – этот гадкий, разъедающий ноздри запах сигарет.

Ну же, задай хоть один вопрос. Спроси, зачем заявилась, чего от тебя хочу. Я обязательно обо всём расскажу, но мне сложно вот так сразу. Я не из тех, кто умеет взять быка за рога и вываливать всё, что испытывает.

Молчит. Назло? Специально? Боится услышать мои слова?

– Ты же не куришь, – вылетает совсем не то, единственно важное, что я держу в себе и пытаюсь правильно сформулировать.

– Не курю.

Рассеянно пожимает плечами.

Хм.

Поддавшись смутному порыву, я дергаю дверцу холодильника. Абсолютно пустой. Нет даже гадкой, заказной еды.

Он вообще питается чем-нибудь, кроме табака?!

Макар не возмущается досмотру, не останавливает, словно всё идет так, как и должно.

Сейчас, в знакомой обстановке, особенно выделяются мелочи, которые я раньше списывала на легкую усталость или загруженность. Синяки под глазами. Общая помятость. Измятая одежда. Заросший щетиной подбородок. Макар Корнев – не тот человек, который перестанет за собой следить. Даже эти недочеты выглядят стильно, естественно в его образе. Но видно, что за ними скрывается опустошение.

– Ты вообще питаешься? Спишь? – Макар неоднозначно качает головой на мои вопросы. – В тренажерный зал ходишь? Подожди, ты что, пьешь?!

На полочке в холодильной дверце – полупустая бутылка из-под рома. Вещь, ранее недопустимая, даже сильнее порицаемая, чем табак. Мы однажды разговаривали с Макаром на тему алкоголя, и тот был категорически против всех этих вечерних посиделок за стаканом виски. Он не терпел выпивку, был равнодушен к попойкам с друзьями. Хранил бутылки в стеклянном баре, но не трогал их годами.

Я даже не слушаю ответ Макара – быстрым шагом несусь в гостиную.

Бар полупустой. Стройные ряды элитного алкоголя поредели.

Корнев не выглядит последним пьяницей, да и будем честны: если сложить все бутылки, исчезнувшие с полок, то выпил он не так уж и много.

Но сам факт.

Представьте, что поборник здорового образа жизни внезапно начал по вечерам уплетать гамбургеры. Казалось бы, ничего такого. Но это ведь ненормально. Неправильно. Противоречит его жизненным установкам.

– Макар?! – разворачиваюсь на пятках. – Ты же всегда такой сильный был, невозмутимый. Принципиальный до мозга костей! Что случилось-то?

– Ты случилась. Рит, что ты хочешь от меня услышать? – болезненно морщится. – Я не буду оправдываться.

Я случилась…

Сглатываю. Сохраняю трезвость рассудка.

– У тебя же режим. Ранний завтрак, пробежка или спортзал, работа, клиенты допоздна, – перечисляю скорее для самой себя.

Он-то свой распорядок дня знал прекрасно и старался его придерживаться, лишь изредка делая исключения для нас двоих.

– Рит, скажи, какой мне смысл от режима, если в нем нет тебя?

Вопрос такой простой и – одновременно – слишком сложный, чтобы ответить на него так сразу.

Знаете, я тоже переживала, маялась, искала себе занятия, чтобы отвлечься. Пересмотрела кучу турецких сериалов, хотя даже имена героев запоминала с трудом. Пыталась освоить макраме и валяние мягких игрушек – бесполезно. Вечерами бродила по улицам. Бесцельно, без конкретного направления. Убеждала себя, что изучаю район. Но, будем честны, даром мне это изучение не нужно.

Макар как всегда прав. Как мне смысл от любых занятий – работы, хобби, встреч с друзьями, – если после них я не окажусь в его объятиях? Если не смогу прильнуть к нему, обсудить прошедший день, пожаловаться или посплетничать о чем-то незначительном, но забавном?

– Но так же нельзя, – всё же беру себя в руки, хмурюсь как-то до наивности смешно.

Словно пытаюсь объяснить взрослому дяденьке, как именно он не прав, хотя сама не определилась, что есть правильно.

– Надо было… надо было просто подойти ко мне и всё сказать, – добавляю совсем уж по-детски.

– И что бы ты сделала? – спрашивает с неподдельным интересом. – Осталась со мной из жалости? Готовила бы первое, второе и компот, только бы я чем-то питался?

Ирония в его тоне совсем безнадежная. Тон полон колючей ненависти… к самому себе.

– За кого ты меня принимаешь? Я не из тех, кто живет с человеком из чувства долга. Но я бы… я бы…

Начинаю и не знаю, как закончить. Потому что подобная ситуация не представляется. Никак. Даже штрихами, набросками. Она вся неестественная, карикатурная.

Очень легко обвинять, цокать языком: «Надо было сказать!»

Но что изменилось бы? Представим, позвонил бы мне однажды вечером Макар. Признался бы, что без меня скучает.

И что? Я бы собрала баулы и рванула к нему в ночи? Сразу бы всё осознала, приняла как данность?

Нет, конечно. Я бы так же сомневалась, металась из стороны в сторону. Да и он сам не смог бы завести подобный разговор.

Слишком гордый.

А я – слишком боялась вновь ошибиться. Обжечься. Ошпариться его безразличием.

Нам нужно было пройти через всё это. Научиться жить по отдельности, запомнив вкус совместных ночей. Притереться (хотя мы до сих пор не притерлись толком), пообщаться о банальных вещах, о погоде или очередях в аптеке. Не мчаться друг к другу, сломя голову, а идти медленно, неторопливо, выверено.

Как взрослые, самостоятельные люди. Как партнеры, а не просто любовники.

Этим и отличаются сознательные отношения от сиюминутного желания, от импульса, за которым не стоит ничего серьезного.

– Рит, зачем ты приехала? – кажется, он устал ждать, когда я сформулирую мысль.

Наконец-то!

Макар задает вопрос, на который ответ подготовлен заранее.

Делаю шаг вперед, руками цепляюсь за ворот его футболки, поднимаюсь на цыпочки. Пусть к дыханию примешался запах виски. Я готова пьянеть. Совсем немножко. Ненадолго.

Его губы горячи, нетерпеливы. Касания больше не скромны, не дружественны. В его движениях, жестах – настоящий жар. Пламя эмоций, скрытое за маской равнодушия. За неумением открыться, нежеланием довериться.

Мне не нужны лишние слова. Без них понятно, что Макар не просто готов нести ответственность за наше прошлое – он способен шагнуть в совместное будущее.

Вместе. Рука об руку.

Наш поцелуй полон невысказанных признаний, бессонных ночей друг без друга. Всего то, что было нами упущено из-за собственной твердолобости. Всё то, что мы обязательно успеем наверстать.

– Давай попробуем быть вместе? – много позже, наверное, спустя целые тысячелетия спрашиваю я, набрав в грудь побольше воздуха.

– Не попробуем, а будем.

И ладонь его мягко ложится поверх моего живота.