Глава 11

Он ее ненавидел, и в то же время рядом с ней его трясло от эмоций. От самых разных, начиная с дичайшего раздражения и заканчивая совершенно неуместной нежностью. Да, она умела пробудить в нем нежность, притом совершенно неожиданно, и он не умел и не мог это контролировать. Выбившийся из-за уха тонкий завиток волос, покрасневшие щеки, улыбка только лишь уголками губ. Он никогда не думал, что его может так сильно накрыть и не отпускать. Ни на секунду и ни на мгновение. И ведь было до хрена телок. Самых разных. Он пресытился сексом на полжизни вперед и даже представить не мог, что может вот так вести от женщины. Как наркомана конченого от первой дорожки кокаина, так и его от ее присутствия и запаха.

(с) Ульяна Соболева. Бумажные Крылья

Пару недель назад…

— Иуда, здаров. Не спишь?

Сплю! Еще как сплю! Но Осу это вряд ли пробьет на жалость.

— Маман там одно дельце получила. Хотела мне дать задание, но я уезжаю.

Я приподнял голову, поглядывая на спящую на соседней подушке блондинку и с трудом вспоминая, откуда она здесь взялась или откуда здесь взялся я? И где я? Уже Новый Год? Или у меня праздники заранее начались? Поморщился — в голове не просто шумит, там барабанная дробь отсчитывает минуты до моей смерти от жесточайшего похмелья. Сколько раз обещал себе не нажираться в хлам. Но себе можно и наврать.

— Кого там надо натянуть вместо тебя?

— Это серьезно. Маман с тобой сама поговорит.

— Когда?

Тряхнув головой и отпрянув назад, когда с волос посыпались блестки. Угу. Значит, с вечеринки я притащился вот с этой мадам, судя по всему — в гостиничный номер. Посмотрел на нее еще раз, она причмокнула выпяченными вперед вспухшими от силикона губами, и я вспомнил несколько пикантных подробностей сегодняшней ночи. Пожалуй, силикон — это не так уж паршиво, если использовать его в таком ракурсе. Почесал затылок и свесил голые ноги с кровати.

— Сегодня. Мне срочно нужно улететь во Францию. Надолго. Мама плохо себя чувствует. Бедро сломала. Как назло, короче. Я там осяду, пока она на ноги не станет.

Я мгновенно протрезвел. Родителей бывшего одноклассника — Пашки я любил как своих. Я долгое время жил у них, когда мать начала смотреть в бутылку все чаще. Нина Сергеевна заботилась обо мне, как о родном сыне, пока мы с Пашкой не нашли себе работу…. У Маман. Точнее, пока Маман не нашла нас на вокзале. Двух воришек и мошенников. За бабло мы могли и карманы обчистить и трахнуть какую-нибудь сучку.

— Может, надо чего? Ты только скажи. Хочешь, я с тобой поеду?

— Неее, мне надо, чтоб Маман довольна была. Это самое главное. Она мне потом клиенток подгонит. Там…короче дочка Свободина. Но если че, тебе ничего не говорил. Шишка знатный. Слышал о таком?

— Нет, я с шишками не общаюсь, я обычно по их дочкам, женам и сестренкам. И с памятью у меня туго.

— Бухать меньше надо. Свободин — олигарх, владелец сети ресторанов «Рондо», алмазный король, мэр города и очень крутой чувак. С самим президентом на «ты».

Не впечатлило. Я относился к тому типу людей, которому совершенно насрать, кто на какой тачке ездит, сколько бабла имеет, и в каком доме живет, и с каким президентом на одном горшке сидел. А еще меньше меня волновало, как громко и где звучит его фамилия. Наверное, именно по этой причине у меня нет нормальной работы, и по образованию (да, я получил образование) я не работаю. Не умею я задницы всяким чиновникам лизать… я вылизываю их бабам другие места за огромные бабки. Поэтому стихи в стол, музыку в мусорку. Так как без связей ты никто, а связи у меня были только грязные и те без обязательств. И еще я использовал женщин только по одному назначению. Нет, по двум. Потрахаться и заработать. На этом все. Так как ужасно не люблю, чтобы использовали меня.

Все, что я умею — это качественно оттрахать…А стихи мои и музыка на хер никому не сдались. Разве что по кабакам подвывать для тинэйджеров или в переходе метро, но это для лохов, так сказать. Иуда никогда не выпрашивает бабки, он их вытрахивает.

— Я сегодня работаю, так что смогу с ней увидеться после обеда, — и снова посмотрел на блондинку.

Встал с кровати и принялся натягивать одежду. Блондинка потянулась в постели и поманила меня пальцем с длинным красным когтем. Жесть. Как она меня вчера не разодрала.

— Милый, вернись в кроватку, твоя куколка хочет добавки.

Моя куколка? Охренеть! Все! Мне пора! Я застегнул ширинку, накинул рубашку. За утренний марш-бросок мне не платили.

— Прости, куколка, — аж передернуло, — но милому пора на работу.

— Ты же сказал, что не работаешь.

То есть я ее трахал просто так. Охренеть. Это ж надо было столько выпить.

— Я обещала тебя устроить к моему папе, помнишь?

Нет, я этого не помнил, но, видать, некоторые мои части тела заслужили протекции. Я еще раз посмотрел на нее и понял, что как раз ей не поможет даже ее папа. Потому что на такое я мог позариться, будучи очень и очень пьяным. Силиконовые куклы не в моем вкусе.

— Я обязательно тебе позвоню.

Ободряюще улыбнулся и заправил рубашку в штаны.

— Эй, Иуда, ты еще не закончил? Так что? Выручишь? Можно тебя рекомендовать вместо себя?

— Ты знаешь, я прям во сне мечтал помахать членом и вогнать его в дочку, как его там…Свободина?

— Сарказм? Чтоб сделал вид, что я тебе ничего не говорил!

— Нет, Оса, я серьезно.

— Она оплачивает каждый день наличными. Так что в твоих карманах зазвенят большие монетки, Буратино.

— Я седня Пьеро на полставки.

— Что такой голос кислый? Мальвина не понравилась?

— Не то слово. Я прозрел.

Куколка вылезла с кровати и поплелась в ванну, проходя мимо меня и потряхивая неестественно большими и упругими мячиками вместо грудей с подозрительно торчащими (резиновыми?) сосками, сунула мне в карман визитку.

— Милый, очень милый, мальчик. Звони — повторим. Ну и насчет работы все в силе.

Вблизи куколка оказалась не такой уж молодой, как издалека в постели. Вид сзади был примерно, как и спереди, только мячики намного больше, пониже и без сосков. Как она не лопнула, пока я ее трахал, не знаю. Может, она прыгала сверху? Картинка в виде подскакивающего мяча с лицом блондинки, нарисованная протрезвевшим воображением, была не для слабонервных и вызвала волну головной боли.

Я подумал о том, что мне б неплохо бы почистить зубы и умыться, но идти с куколкой в ванну не хотелось. Моя мужская харизма спала глубоким сном, видать, ночью умаялась, плюс нас с ней в трезвом виде не возбуждали резиновые мячики. Так что — я пас. Тем более мне никто не собирался за это платить. А встает у меня только на денежные купюры, и чем их больше тем крепче у меня стояк.

Умылся в туалете в коридоре, стянул одноразовую щетку и пасту у горничной из тележки, сразив ее наповал своей умопомрачительной улыбкой и стараясь не сказать ни слова. Вонь перегаром не располагает женщин к доброте.

— Тете Нине привет, крепко обними и купи от меня шоколадку, я верну.

— Куплю. Она тебя и без шоколадок любит.

— Знаю. Я тоже ее очень люблю. Возьму отпуск и к ней приеду.

— Угу. Ты с прошлого Нового года грозишься.

— Мне, может, стыдно.

— Не свисти. Стыдно ему. Твое стыдно сдохло еще до твоего рождения. Так, все. Я отчаливаю. Ты это… удачки с дочкой.

Я снял деньги с банкомата, прыгнул на мот, сунул в уши наушники. Конец ноября. Народ уже к праздникам готовится. Взревела «Металлика». Такой слякоти даже в прошлом году не было. Ощущение приближающегося новогоднего чуда, как и погода, остались где-то в прошлом столетии. Нет, я видел, как это ощущение мелькает на лицах прохожих, особенно на детских, но я уже дядька взрослый и в чудеса не верю.

Ощущение, что я к своим двадцати пяти конкретное никчемное дерьмо, накатывало периодически и так же откатывало. Не видел я смысла в том, чтобы жить иначе. Как говорила Нина Сергеевна, остепениться, найти хорошую работу, встретить девушку. Девушек я не встречал, я их чаще всего провожал или они меня. Отношений не складывалось. Я зверь свободолюбивый и в клетку не полезу. И жить буду, как привык. Да и ради чего что-то менять? Все равно рано или поздно все там будем. Любовь, семья — все херня. По маме видел…по ее работодательнице, моей первой…сука, как ее назвать? Бабе?

Она бросила меня…Самая главная женщина в моей жизни. Та, что плакала, что я с ней ненадолго, и та…кого я выхаживал после подпольного аборта, и из-за кого пошел на вокзал проституткой. Моя мать оставила меня у моего деда ради какого-то ублюдка и укатила с ним в туманные дали неизвестности. Дед спивался уже пару десятков лет. Но деда я любил. Очень любил. Не осуждал никогда. Жизнь — она такая тварь, никогда не знаешь, в каком болоте утопит и когда. Когда он умер, оказалось, он за какие-то смешные деньги квартиру отписал своей сестре четвероюродной из какой-то Тьмутаракани. Потом…потом я узнал, что риэлторская компания, которая занималась данными махинациями… принадлежала Ольшанскому — мужу родной сестры Свободина. А покрывал и крышевал все это сам Свободин. Деньги дед, ясное дело, пропил давно. Так что после скромных похорон я остался на улице с конфетами в кармане и раной в душе. Вот и кончилось детство, Дмитрий Михайлович. Теперь ты реально на хер никому не сдался. Отчество дедовское, так как имя моего папаши было неизвестно.

От вокзала тошнило. Попытался работать. Какое-то время я пел по барам, брынчал на гитаре. Брынчал я к тому времени на многих инструментах, но был самоучкой, пока у меня не появился учитель. Бывшая звезда, преподаватель в институте искусств, а к тому времени — никому не нужный старичок, живущий на скудную пенсию вместе с худющим щенком породы двортерьер. За горячий ужин он меня учил и пускал спать у себя на кушетке в прихожей, а я приносил какие-то копейки на бутылку и слушал его рассказы о прошлой жизни. Наслаждался гениальной игрой на стареньком пианино. А в стену долбились соседи и орали, чтоб Родионович прекратил свою «мутотень». Видимо, их рэпопопса была не мутотенью, и врубали они ее на весь дом. Искренне считая себя великими меломанами.

Родионовича я уважал и очень любил. Он мне чем-то деда моего напоминал. Потом он умер. Уснул и не проснулся. А я снова на улицу вместе с Чупакаброй. Коротко Чупа. Пытался что-то заработать стихами и музыкой, потом вместе с Пашкой занялся ремонтами квартир. Чупу Нина Сергеевна временно забрала к себе. Откормила, и он стал очень даже милым рыжим комком шерсти.

А я…я попал к Маман. Пашка привел и познакомил. Это оказалось проще, чем махать молотком, таскать тяжести на вокзале и воровать, веселее и приятнее. Это было чистенько. Как у нас говорили. Проверенные и богатые клиентки и ты весь такой секс-игрушка самая модная и крутая. И чем больше тебя прокачали, тем дороже ты стоишь. А я не просто прокачан, я еще, сука, и образован, и петь, и танцевать могу, и кривляться, чтоб развеселить своих «девочек». Коллеги меня особо не жаловали, ибо нагл, дерзок и редкий мудак.

Пока ехал на встречу с маман, остановился возле особняка Свободина.

Трехэтажного огромного здания, и я тихо присвистнул. Вот это дворец, я понимаю. Теперь ясно, почему Оса говорил, что чувак крутой.

Посмотрел на окна и поддал газу. Встреча с Маман меня ожидала. Та самая, после которой вся моя жизнь круто изменится…Очень круто.

* * *

— Почему избегаешь меня.

— Потому что я не могу.

— Что не можешь?

— Ты знаешь. Я не могу с тобой спать.

— Трахаться, ты хочешь сказать?

— Да. Пусть будет так, как ты называешь…хотя я думала, между нами было бы что-то другое.

— Да? Что именно могло быть между нами, психолог? О чем ты думала?

— Думала… что ты не такой, как другие.

И чем же я, б*ядь, не такой? У меня что, на нее не должен стоять? Или я не должен хотеть ее до безумия и с ума сходить?

— Не хочу, чтоб ты меня использовал.

— Я тебя не использую.

— А что ты со мной делаешь… а, Дима?

— Люблю тебя, психолог. Разве ты этого не поняла?

Написал и понял, что, правда, люблю. Что никогда и никому ничего подобного не говорил. Вообще слово не произносил. А с ней хочется. Потому что люблю. Потому что кажется, что рядом с ней дышится иначе.

— Хочу увидеть тебя.

— Нельзя.

— Черта с два нельзя. Ты тоже хочешь. Я знаю.

— Нельзя, потому что… ты соблазняешь меня.

— А если не буду…?

— Обещаешь?

— Не трону, обещаю.

— Совсем?

— Нет! Обещаю. Что не возьму, пока не попросишь!

— И если попрошу, тоже не возьмешь! Поклянись!

Черт бы меня разодрал. Черт бы всех разодрал. Какой же я идиот.

Вспомнил свой разговор с Маман. И передернуло всего.

— Что значит передумал?

— То и значит. Все. Не будет никакой сделки. Аванс верну.

— Что за бред? С каких пор ты отказываешься от заказа?

— С сегодняшнего дня!

Она нервно курит и смотрит мне в глаза. Злая, но в тот же момент держит себя в руках, как и всегда. Понять не может — блефую ли я.

— Ты хочешь больше денег?

— Нет. Я просто выхожу из игры.

— Просто выйти из игры не получится. Оса мне обещал…

— Да насрать. Я передумал. У нас с тобой уговор есть, что, если я не хочу — не делаю. Помнишь?

— Б*ядь! Иуда! Не трепи мне нервы! Она клюнула на тебя, я знаю! Теперь никого другого не поставить — не прокатит! Ты бы изначально заднюю давал. А сейчас поздно уже!

— Никогда не поздно…

— Я не понимаю, что, так трудно трахнуть невые*анную шлюшку мэра? Отодрать ее пару раз? Что в этом, сука, сложного для тебя? Ты и не таких имел!

— Она не шлюшка!

Она вдруг пристально на меня посмотрела, потом откинулась на спинку стула, затянулась тонкой сигаретой и расхохоталась. Задрала вверх голову и заливисто смеялась.

— Б*яяядь, Иуда, как я сразу не поняла. Да ты запал на нее. Да…ты запал на хромоногую дочку мэра. И не говори ничего… я вижу по выражению твоих глаз. Твою ж мать! Кто бы мог подумать!

Значит так, Иуда…ты мне тут не ломайся. Иначе я к твоей хоромоножке другого приставлю, и, если она ему не даст, он ее вые*ет насильно. Разок, другой и согласится на третий. Она явно склонна к Стокгольмскому синдрому. Ненужная, невзрачная, хромоногая. У меня ж задание, чтоб ее вые*али, а не холили и лелеяли.

— ЗАТКНИСЬ!

— Я ее отдам Жоре. Нашему живодеру. Он любит маленьких девочек. С маленькими письками и дырками. Не хочешь ты — ее трахнет Жора и выполнит заказ. А ты свободен. Можешь валить. Манатки свои забирай из квартиры и чеши, на хер, из моего клуба!

Мне было насрать, что она меня уволит. Только было не насрать, если она отдаст девочку-Осень накачанному, психованному Жоре. Он подкатывает красиво, а потом трахает так, что могут и зашивать. Есть такие любительницы экстрима.

— Все…стоп! Я понял! Все в силе! Выполняю заказ! Как и договаривались!

— Вот так вот. Недели больше не будет. Дня три тебе, ну максимум четыре, и трахнешь ее. Понял?

Согласно киваю и проклинаю суку. Ничего, позже я с тобой расквитаюсь, мразь.

— Волком не смотри. Это твой лучший заказ. Когда бабло получишь, спасибо мне скажешь!

— Клянусь, психолог. Сегодня не трону.

— Сегодня я не могу. Спокойной ночи.

* * *

Нашел остатки Анькиного ликера, выпил все до самого дна и… к дому ее на моте. Как идиот. Старые навыки вспомнил, когда хаты обносили. Любую охранную систему мог обойти, в любой дом просочиться. И к ней тоже. Потому что увидеть хотел, до умопомрачения, до полной невероятной трясучки.

Как вор пробрался в темные коридоры, стараясь понять, с какой стороны ее комната, если окна выходят на задний двор. Нашел. Несколько секунд у двери стоял… войти не решался. Прислонился к стене и глаза закрыл. А потом шаги легкие услышал. Идет по коридору. Волосы длинные развеваются золотистыми прядями, в руках графин с водой несет. Чистая вся. Опять в белом. И мне ее замарать всю хочется. Проучить дрянь. Чтоб не смела так с людьми обращаться. Схватил за плечо. Она всхлипнула, но не закричала. А я ее к двери придавил, и самого током прошибло от того, что прикоснулся к ней.

— Жажда мучает, психолог?

Думал, она сейчас отбиваться начнет или закричит… но вместо этого графин мне сунула, я на автомате взял, а она лицо мое обхватила ладонями и губами к моим прижалась. Меня в пот швырнуло, обожгло всего, как раскаленным железом. Я в ее рот выдохнул и смял мягкие полные губы своими, одной рукой прижимая ее к себе, а второй удерживая проклятый графин. И, оказывается, никогда раньше до этого я не целовался. До нас с ней. Не было никаких поцелуев. Так, похотливое тыканье губами, а сейчас озарение, как будто мне впрыснули в вену дозу запредельного кайфа, доводящего до изнеможения. И трясет всего, будто я уже беру ее, а не целую, будто раскалываюсь на осколки, и губы обжигает ее губами до мяса, до костей. Голодными пальцами в мягкие невесомые волосы зарылся, не давая ей ускользнуть, накрывая ее рот своим, едва оторвавшись, снова пить свежее дыхание. Сладкая, от нее малиной пахнет, молоком и еще чем-то запредельным. Отстранился и лихорадочно лицо ее пальцами глажу. Не верю сам себе, что целовал только что.

— Нельзя здесь, — шепчет, — если кто-то узнает, отец тебя убьет.

— Тогда к себе веди.

— Нет…

— Даааа. Сейчас. К тебе или сам закричу!

Кивает и снова целует, а меня от счастья на части рвет. Колени дрожат, и ноги подкашиваются. И я иду и смеюсь, как идиот. Влюбленный и ошалевший придурок. Несколько часов вместе. Меня просто разорвет от счастья.

Уводит в комнату, закрывает дверь. И шепотом мне.

— Ты обещал…что ничего не будет.

— Если обещал, значит не будет. Спать с тобой хочу. Лечь в одну постель.

— От тебя пахнет спиртным…

— Потому что я пьян, психолог. И я никуда не уйду. Или ты меня пустишь или…

Она понимает, что я полон решимости. Видит по моим глазам, я уверен.

— Пущу…только пообещай, что не будешь на меня смотреть, когда я сниму халат.

— Б*ядь…ладно, не буду.

— У меня ночнушка просвечивается.

— И ты под ней голая?

— В трусиках.

От откровенности темнеет перед глазами, и я до обморока хочу видеть ее трусики или чувствовать их руками.

— Хорошо. Не смотрю.

— Ты обещал!

Обещал, мать вашу. На хрена — никому не понятно, но да, я обещал. Закрыл глаза и не смотрю. И у меня встает только от того, что я себе представил ее в этой ночнушке, представил, как просвечивает молочно-белое тело. Как торчат острые соски, как сверкают белые трусики. Б*ядь, никогда не думал, что меня будет так вставлять белое белье. Слышу, как что-то шуршит, и понимаю, что Свободина легла под одеяло к себе в постель.

— Можно! — шепчет она, и я открываю глаза. Укрылась до самого подбородка.