Глава 12

Не гони… Можешь не любить меня. На хер ее любовь эту. Я смирюсь. Просто дай рядом быть с вами. Ты. Нужна. Мне….Нужна! И вдруг ощутил, как ее пальцы тихонько сжимают его ладонь. Поднялся на локте, всматриваясь в ее лицо. Раскрасневшееся, такое ослепительно красивое в обрамлении коротких светлых кудряшек. — Дёма…, — сказала отчетливо и снова сжала его руку. — Мой. — Да. Твой Дёма. Улыбнулась, а он вдруг сгреб ее в охапку, зарылся лицом в ее шею и заревел. Вот так. За все время его прорвало. Его просто раздробило, и не смог сдержаться. Лох и жалкий слабак. Дерьмо, а не мужик. Разве сильные мужики ревут у баб на груди? Ощутил касание слабой руки у себя на затылке и вцепился в нее всю, маленькую, еще сильнее. Не любит он ее. Нет. Он ею живет. Как будто в этой хрупкости заключена и его собственная жизнь.

(с) Ульяна Соболева. Подонок

Я просыпаюсь. Медленно открываю глаза и смотрю куда-то перед собой от дикого осознания того, что сплю с НИМ в одной постели. Я утопаю в патоке, словно вся обмазанная медом, и не хочу просыпаться. Так сладко мне еще никогда не было. Мы спали. Да, мы просто спали.

А все тело пронизывает разрядом тока, так, что мурашки волнами расходятся по коже, персональным цунами. Я ощущаю, что он меня обнимает. Дима.

Мой? Почему-то до боли в груди хочется сказать — мой Дима. Дима. Дима. Мне до безумия нравится его имя. Оказывается, если влюбляешься в человека, ты влюбляешься в его имя, в его запах, в каждое движение, в голос. Во все, что является им, относится к нему, соприкасалось с ним.

Я, наверное, была влюблена даже в его мот и в его машину.

Смирнов обнимает меня своей сильной рукой где-то под грудью, его ладонь касается всей пятерней моего тела и прожигает ткань ночной рубашки. Вторая ладонь лежит на моем горле и касается большим пальцем скулы. Я пытаюсь пошевелиться, и до меня доносится мужской стон. Рука под ребрами сжимает сильнее, а большой палец второй руки поглаживает скулу.

Всей спиной я чувствую его тело. Его стальную грудь, его плечи, бедра и…нечто очень твердое, упирающееся между моими ягодицами и достающее до поясницы. Я знаю, что это, и от одной мысли об этом щеки рвет вспышка румянца, дышать становится труднее.

Я смотрю перед собой и боюсь снова пошевелиться, потому что Смирнов придавил меня к себе так сильно, что, кажется, мое тело срослось с его телом. И бабочки. Кто сказал, что они живут в животе? Это ложь. Они живут во всем теле, под каждым миллиметром кожи, особенно под ребрами, где-то в горле, между ног, в груди, сосках. Все мое тело кишит дикими, сумасшедшими бабочками.

Мой персональный апокалипсис уже случился. Я подпустила так близко, что ближе уже не бывает.

Медленно дышу. Вдыхая кислород с его терпким запахом и выдыхая. За окном рассвет. Я понятия не имею, как он выйдет из моей комнаты… но вместо страха мне тяжело отпустить эйфорию. Это безумное ощущение — насколько мне сейчас хорошо. Я медленно поворачиваю голову и смотрю снизу вверх. Мне видно четкую линию подбородка и его губы. Снизу. Они такие красивые, такие правильные, идеальные. Дима похож на ангела. И нет… в его красоте нет ничего женоподобного. Наоборот, это самая яркая, тестостероновая, мужская красота из всех, что я когда-либо видела.

Мне нравится на него смотреть. Нравится мысленно очерчивать подбородок, скулы, губы, подниматься к ровному носу, повторять изгиб бровей, рисунок глаз, век, ресницы, лоб. Мне до боли в фалангах хочется зарыться в его волосы. И от этого желания очень трудно дышать.

Трогаю его руку, пальцы. Они сильные, ровные, красивые. Такие же идеальные, как и он сам. Подушечками ощущаю вены на внешней стороне ладони, вверх к запястью, вокруг циферблата часов, к локтю и рукаву футболки. А потом, не удержавшись, к подбородку, скуле и нижней губе.

Божееее, меня пробивает целыми лучами, сгустками тока. Мне настолько нравится его трогать, что, кажется, я сейчас потеряю сознание. Особенно губы. Нижнюю. Вот так оттягивая пальцами, прикасаясь и рисуя ее снова и снова. Пока вдруг не хватает кончик зубами и не зажимает мой палец. Замерла. Укус нежный, но посылает по моему телу целые всполохи электричества снова и снова.

Ослабевает захват, и губы Димы целуют мой палец от кончика ногтя вверх по запястью к ладони. Берет мою руку и покрывает сеткой мелких поцелуев, заставляя всю задрожать и всхлипнуть.

Никогда не думала, что поцелуи в руку могут настолько сводить с ума.

Вспоминаю, как эти губы целовали мой рот… мое тело.

— О чем ты думаешь? — его ладонь встречается с моей, и они трутся друг о друга. Пальцы повторяют изгибы, сначала соприкасаясь кончиками, потом полностью, потом переплетаясь и сжимаясь в общий кулак, и снова раскрываются, чтобы ласкать друг друга. И нет ничего интимнее и красивее этой ласки пальцами. Я тяжело дышу, и он тяжело дышит, не спуская взгляда с наших рук.

— О чем думаешь? — спрашивает шепотом.

— О тебе… — отвечаю совершенную правду.

— И что ты думаешь?

— О том… что мне хорошо с тобой, Дима.

— Хорошо…это так ничтожно мало. Я хочу, чтобы тебе было ох*ительно со мной, чтобы тебе сносило крышу, чтобы ты, Свободина, дышать не могла без меня…

Шепчет где-то возле уха, и его дыхание шевелит волосы, щекочет мочку и от этого становится еще жарче.

— Я и так не могу.

— Можешь… если так долго не приходила ко мне.

— Я просто задыхалась, и у меня не осталось сил.

Сама сжала его пальцы и потёрлась головой о его грудь.…

— Тогда почему не позвала? Я бы принес тебе дыхание…психолог! Тебя не учили, что только глупец отказывается от лекарства? Только сумасшедший обрекает себя на смерть, особенно если знает от чего ему станет легче…

— Наркоман, который держится от дозы…разве он не герой? Разве он не борется с грехами и пороками?

— Ты сравнила меня с наркотиком, доктор?

— Да… я сравнила тебя не с лекарством, а со смертельным ядом…который я так жажду впрыснуть себе в вены.

— Тогда мы два наркомана, которые нашли свой обоюдный яд…потому что у меня адская ломка без тебя…Диана.

Раздается стук в дверь, и у меня останавливается сердце. Руки Димы сдавливают мое тело.

— Диана! Ты проснулась? С кем ты там разговариваешь? Вставай! Сегодня воскресенье! Ты опоздаешь в церковь! Ты слышишь?

— Да, мам!

Кричу ей и судорожно сглатываю слюну. Мне нечем дышать.

— Открой, я хочу войти и выбрать для тебя одежду.

— Я сама. Я просто еще не встала.

— Вставай и открой. Почему ты закрылась на ключ?

— Мне…мне было страшно. Показалось, что кто-то ходит по лестнице. Сейчас, мам. Я схожу в туалет и открою.

— У тебя снова кошмары? Может, пойдешь к доктору Харламову?

— Нет, мам. Нет…кошмаров не было.

Тихо встала с постели…Дима поднялся вместе со мной, поправил футболку, накинул куртку, бросился к окну.

— Открой! Мне что, стоять тут под дверью?

Нагло поцеловал меня в губы и выпрыгнул в окно.

— Диана! Я вхожу!

В двери повернулся ключ, и мама появилась на пороге. Именно в этот момент сильно кольнуло в груди, и я схватилась за подоконник.

— Почему окно открыто? Тут холодно!

Мама закрыла окно, осмотрелась по сторонам, потом повернулась ко мне.

— О боже! У тебя губы синие! Все нормально? Или опять…

— Нет…все нормально.

Кивнула и судорожно глотнула, ощущая давление в груди посередине. Пронесло. Дима успел уйти.

* * *

— Как ты?

Уже соскучился. Сколько там прошло? Пару часов? Говорил себе, что сегодня дам ей без себя отдохнуть. И ни хрена. Опять тянет к ней, как магнитом. Я словно заболел. И единственное мое лекарство — это ее присутствие. Даже такое. Просто онлайн, просто зеленой точкой возле аватарки.

— Нормально! Она ничего не заметила…

Улыбнулся, представляя себе свою психолога, сидящей на кровати с распущенными волосами.

— Расскажи мне.

Хочу знать все. Хочу забраться к ней под кожу и стать частью ее тела, хочу проникнуть в мозг и опутать его паутиной.

— Что?

— Расскажи, почему ты хромаешь?

— Зачем?

— Я хочу все о тебе знать.

— Или хочешь быть моим психологом?

— Нет…просто хочу о тебе знать все.

— Я упала, сломала ногу, и она неправильно срослась.

— И все?

— И все. Мне пора в универ.

— Сегодня выходной.

— Мне пора в церковь.

— Замаливать грехи?

Молчит. А я смотрю на дисплей сотового и жду. Мне не хочется ее отпускать. Мне вообще не хочется разлучаться с ней ни на минуту. Я не знаю, что это. Точнее, знаю. Уже знаю, и мне это не нравится. Я напуган. Да, б*ядь, я напуган. Я — крутой трахальщик всего живого напуган, мать вашу, тем, что влюбился в девчонку, в объект… в дочь самого отмороженного и мерзкого типа из всех, что я когда-либо знал. Я влюблен, и меня трясет от этой влюбленности, меня слепит от нее, меня от нее развозит, как пьяного. Да… точно. Я ею пьян. Свободиной. Она свернула мне мозги.

— Не знаю. Я боюсь исповедоваться.

— Тебе пока не в чем.

— Ты не знаешь!

— Чего я не знаю? Ты передергиваешь в ванной, Свободина?

От одной мысли об этом лоб покрылся испариной, и член дернулся в штанах. Б*ядь, рядом с ней я думаю только о сексе. Много. Очень много. И только о сексе с ней. Хочу ее. Так хочу, что у меня скулы сводит и кожа горит.

— Что? Нет! Боже! Нет!

Смеюсь. Представил себе ее шокированное лицо и широко распахнутые глаза. Как же мне нравится ее шокировать. В этом гребаном мире, погрязшем в разврате, оказывается, осталась чистая девочка, чьи щеки алеют от одного слова «секс».

— А что столько страха и брезгливости? Ты никогда не передёргивала?

— НЕТ!

— Хочешь, я научу тебя?

— НЕТ!

— Уверена?

— Боже!

— Иди в ванну. Сейчас.

— Я не могу.

— Иди. Я сказал.

— Давай прекратим. Мне пора уходить.

— Это будет быстро. Иди в ванну!

— Я сейчас отключусь!

— Только попробуй! Я влезу обратно к тебе в окно, и мне будет наплевать на вопли твоей матери!

— Иду…иду.

— Вот и отлично. Сними с себя все свои тряпки. Лифчик и трусики, залезь в ванну и сядь на краешек. Голая!

От одной мысли о том, что она сделает то, что я сказал, член выпрямился, и его придавило поясом штанов. Яйца заныли, и я невольно сжал их руками.

— Боже! Зачем?

— Включи воду и сядь. Я хочу, чтоб ты взяла свою грудь в обе ладони.

Пока пишу ей, достаю из штанов член, сжимаю у основания. Б*яяядь. Меня сейчас разорвет от тех картинок, что я себе представляю.

— Потрогай большими пальцами свои соски, погладь их, а теперь сожми и покрути. Ты здесь?

— Да!

Я словно слышу ее глухой голос и то, как журчит вода. Хочу быть там! Сука… как же я хочу сейчас быть там! Всю ночь спать с ней в одной постели. Да меня рвет на ошметки от возбуждения!

— Они становятся тверже? Подави и покрути их, чтобы они вытянулись и затвердели, пощекочи их ногтями. Дааа, психолог. Это приятно. Представь, что это я трогаю твою грудь своими пальцами, а потом губами. Представь, что я беру твой сосок в рот и жадно его сосу.

Б*яяядь, моя рука сжимает член и двигается вверх-вниз.

— Теперь раздвинь ножки, опусти руку вниз, туда, где твое влагалище, раздвинь свои губки и найди пальчиками между ними клитор. Ты здесь? Психолог? Ответь!

— Боже!

— Так меня никто еще не называл. Но тебе можно!

— Димааа…давай прекратим!

— НЕТ! Я хочу, чтобы ты намочила свои пальчики слюной, опустила руку и начала растирать свой клитор. Вверх и вниз, затем по кругу. Давай. Представь, что я встал перед тобой на колени и трогаю тебя там языком. Вылизываю тебя.

— Боже!

— Да, называй меня именно так. Я трогаю тебя, я лижу тебя, я сосу тебя. Все быстрее и быстрее. Мой язык обводит твой клитор по кругу, трет самый кончик, мои губы засасывают его сильно в рот, я проталкиваю в тебя один палец. Давай…протолкни, один палец, а другим продолжай.

Она уже не отвечает, а я знаю, что делает. Знаю, что подчинилась. Знаю, и все. Потому что эта тишина…она сексуальнее всего, что могло бы между нами происходить.

— Смотри на экран. Читай меня. Давай. Я лижу тебя. Быстро. Быстрее, еще быстрее. Ты сейчас кончишь для меня психолог. Ты…кончишь.

Но кончаю я. Заливаю спермой собственные руки, хриплю, запрокинув голову и представляя свой язык у нее между ног. Клянусь, что очень скоро я вылижу ее досуха, она кончит мне в рот тысячи раз.

— Ты живая?

Молчание, и мне уже кажется, что она ушла. Я вытираю руки, мою их. Она все еще не отвечает. Потом вижу «Психолог пишет» …

— Мне казалось, что я умираю.

— Оргазм — это и есть маленькая смерть…а теперь представь, что ты почувствуешь, когда испытаешь его со мной. Иди исповедайся, Свободина. Теперь тебе есть, что сказать батюшке!

— Я не буду…Это ужасно. Это такой грех.

— О да, теперь ты ужасная грешница. Мы вместе попадем в ад! До вечера! Только не вспоминай во время молитвы, как я тебя только что трахнул онлайн!

Зеленый огонек исчез, а я рассмеялся. Да…это наш первый секс, Свободина. Самый первый.

* * *

Потом я копаюсь в статьях десятилетней давности. Я хочу знать, что произошло. Потому что в банальное «я сломала ногу» мне не верится.

Что-то произошло в гнойной семейке мэра. Что-то эдакое. Но что именно. И я нахожу.

Десять лет назад…была еще одна Свободина. Лена. Елена. Они вместе с Дианой попали в аварию. По вине старшей сестры. Та управляла машиной в нетрезвом состоянии. А дальше еще больше абсурда. Свободины отказались от лечения и отвезли младшую дочь к какой-то знахарке. Об этом писали в статьях и местных газетах. Мэр города лечит дочь народными методами.

Потом больница, потом…ломание костей снова, чтобы срослись правильно. Девочка пролежала в гипсе несколько месяцев. Все это время в больницу приходил священник.

Еще статьи. А вот это вообще зашквар. Старшая дочь Свободина покончила с собой, она перерезала вены, лежа в ванной. Нашла ее младшая сестра, которая ничего не могла сделать, потому что гипс помешал. Пока приехала скорая, старшая дочь Свободина скончалась от потери крови.

Захлопнул крышку ноутбука и обхватил голову руками.

Ублюдок! Какой же ублюдок ее отец! И как ее оставить с ним? Как позволить дальше калечить ее жизнь? Сволочь!

Представил себе маленькую девочку, которая не могла помочь своей сестре и кричала от бессилия, и сжал руки в кулаки.