Глава 13

У него красивое тело. Юное, мужественное, поджарое. Со стальными мышцами, выделяющимся прессом. И взгляд. Волчий, дикий, необузданный. Пробирает до костей. Когда руками своими сгреб меня, сдавил, выдыхая мне в лицо. По всему телу дрожь прошла. И, нет, не отвращения. А незнакомая, будоражащая, огненная волна зацепила соски, скатилась к низу живота и разлилась истомой в промежности. От неожиданности я оторопела. Мне захотелось его ударить, сделать ему больно. Чтобы отрезветь… я ведь не могу к этому мальчишке вот так. Не могу ощущать…возбуждение? Он противен, он ненавистен… он…

(с) Ульяна Соболева. Подонок

— Знаешь…Лен. Я влюбилась. У него глаза цвета серого грозового неба или клинка стали. У него губы…такие губы могут быть лишь нарисованными. Никогда не видела никого красивее, чем он. Помнишь, когда я была маленькая, мне снился сон. Снилось, как меня за руку уводит парень…я только недавно поняла, что они похожи как две капли воды. Дима и он. Это его я видела во сне. Это он пришел ко мне и хотел увести за горизонт, туда, где свобода, туда, где дует ветер, туда, где пахнет морем и нет контроля.

Я села на колени у могилы сестры, положила цветы посередине. Я помню, как отец жестоко сказал, что никогда не позволит похоронить Лену возле нашей семьи. Что она грешница и будет валяться у дороги, как все самоубийцы. Я умоляла его, и мама просила, но он был непреклонен. Задрав голову вверх, даже не смотрел на нас. Ни одной слезы по ней не проронил. Только сам молитву прочел у ее могилы и сразу ушел. В тот же день уехал по каким-то своим делам в другой город, а мы с мамой остались одни. Мне не хватало его, мне очень нужно было увидеть его горе. Его и мамы. Но этого горя не было, а если и было, они спрятали его от меня, заставляя чувствовать себя ущербной из-за того, что я так горюю по ней, из-за того, что я не могу успокоиться и не ем неделями. А мне кусок в горло не лезет. Как же так — я буду есть… а она больше никогда не сядет с нами за стол.

Он даже поминки запретил устраивать. Мы помянули Лену вдвоем с мамой. Наверное, это было самым чудовищным. Никто не приехал. Ни бабушка, ни Руслан — мой брат. Он тогда был за границей на учебе. Не приехали папины родители. Бабушка и дедушка со стороны мамы уже несколько лет, как умерли один за другим. Мне кажется, бабушка Маша точно бы приехала…но ее не стало, когда мне было шесть.

— Ты должна понять отца, у него все должно быть правильно.

— Лена умерла…из-за него. Что здесь может быть правильного? — я выпалила это в порыве горя, потому что не могла забыть его отчужденного и холодного лица, потому что не могла понять — как это не заплакать по своему мёртвому ребенку?

— Не говори так об отце!

Пощечина заставила меня замолчать и склонить голову над тарелкой с кексом. Больше на столе ничего не было. Мама ушла к себе в комнату, а я так и осталась сидеть одна в столовой и смотреть в полумрак, держа в руке чашку с остывшим чаем. Мне стало страшно, что им никто не нужен, и что если я оступлюсь в этой жизни, то и обо мне они забудут, вычеркнут, оставят на обочине с крестом. Для отца никто не имел право на ошибку. Для отца все должны были быть идеальными. Он гордился Русланом. Своим настоящим приемником…

Никаких годовщин, никаких поминок. Ни фотографий, ни воспоминаний. Отец вычеркнул Лену из своей жизни и пытался вытравить из нашей памяти. Я не видела, чтобы мама ходила на кладбище. Значит он ей запретил.

— Его зовут Дима…Он не такой, как другие мужчины. Ты бы его видела. Ты бы и сама влюбилась. И…для него не имеет значение, что я хромаю. Кажется, его это совершенно не волнует. Понимаю, да…должен быть подвох. Но его нет, я искала. Я, правда, искала, где может быть недостаток, но так и не нашла.

— Правда?

Вздрогнула и… резко обернулась. ОН стоял позади меня, облокотившись о ствол дерева. В руках тоже цветы. Белые лилии.

— Ты следил за мной?

Вскрикнула и от волнения не сразу смогла встать с колен. Дима резко поднял меня за талию, но я вырвалась.

— Как…как ты узнал?

— Сделал домашнее задание. Интернет. Гугл. Просто немного поискать, и все.

— Зачем?

— Хотел знать о тебе все, психолог. Или это преступление?

— А сюда зачем пришел?

— Узнал, что сегодня годовщина…

— Ааа цветы? Про лилии откуда узнал?

— Угадал.

Улыбнулся уголком рта и прошел к могиле, положил еще один букет белых лилий рядом с моим.

— Расскажи мне о ней…

Попросил тихо, и мы оба посмотрели на портрет моей сестры на памятнике. Его выбирала я. Из ее школьных фотографий. На этой Лена была похожа на лесную фею. Ее волосы заплетены в косу, на голове венок из полевых цветов, глаза такие голубые, как само небо.

— Мы были близки…Она любила меня.

— Почему она это сделала?

Наверное, я никогда не говорила этого вслух и никому кроме себя и про себя. И мне почему-то очень захотелось это сказать сейчас ему. Дима был единственным, кто спрашивал, и кому, и правда, было интересно не из праздного любопытства.

— Ей было тринадцать, когда она начала принимать…Они возили ее по клиникам, закрывали на лечение, но она убегала, и все начиналось снова. Отец стыдился ее. У него была неидеальная дочка. Не такая, о которой можно было рассказывать в кругу своих друзей или гордиться ею. Семья тщательно скрывала, что Лена наркоманка. Ничего не просачивалось в прессу. Полиция всегда молчала, когда ловили ее на сходках наркоманов.

Лена говорила, что она больше не принадлежит отцу и матери, и им никогда не удастся сделать из нее свое подобие. Она не хочет быть на них похожей. Это был ее протест за религиозную школу, за принудительное изучение Библии. А они снова и снова лечили ее и водили в церковь. Отец считал, что таким образом изгоняет из нее дьявола.

Они снова засунули ее в наркологический диспансер, а после закрыли в монастыре, где ее принудительно лечили. Она провела там около года. И когда вернулась…казалось, все наладилось. Она больше не принимала, была чистой, ходила в церковь, молилась у себя в комнате.

Мы попали в аварию вместе с ней…Она часто говорила, что хотела бы оказаться на моем месте и умереть. Чтобы ее не спасли. Я тогда думала, что она говорит это потому, что жалеет меня и пытается поддержать. А она и в самом деле так думала…Мы тогда остались дома одни. Я сидела внизу в оранжерее, рисовала…как сейчас помню. Я рисовала лошадь, бегущую по берегу моря…

Ощутила, как его рука легла мне на плечо, и только сейчас поняла, что по моим щекам катятся слезы. Привлек к себе, зарываясь пятерней мне в волосы на затылке.

— Потом в доме вдруг стало так тихо. Я хотела показать ей…показать рисунок. Мы как раз вечером говорили о свободе, о том, как хотелось бы стать вольными словно ветер. Помню, как поднималась по лестнице. Забыла костыли и… гипс стучал о ступеньки, а где-то вдалеке капала вода. Я нашла ее в ванной. На ее лице была умиротворенная улыбка, а глаза так спокойно и безмятежно смотрели вверх. На голове венок…и это самое платье. Отец не простил ей этой умиротворенности. А я вижу ее по ночам и… и я понимаю. Что могла бы ее спасти, если бы не шла так долго по ступенькам, или если бы почувствовала, что она это сделает. Мы были близки. Я должна была понять из разговоров о свободе, о вольных животных и птицах. А я не поняла, я…была там и не поняла, что она наверху умирает…

Рывком привлек меня к себе, вжимая в свое тело, заставляя уткнуться лицом ему в грудь.

— Ты чтооо…ты что! Не смей винить себя, психолог! Откуда ты могла знать? Совсем маленькая девочка! Это не твоя вина.

— Отец…сказал, что если бы я была рядом!

— Отец…отец не прав! Ты послушай, послушай меня, Диана!

Заставил поднять голову и посмотреть ему в лицо.

— Ты не виновата. Ты мне веришь? Вот я слышал все со стороны и со всей ответственностью говорю тебе — ты не виновата! Если она хотела уйти, она бы это сделала рано или поздно, и вряд ли ты смогла бы ей помешать!

— Откуда ты знаешь?

— Когда-то и я хотел…но, видимо, недостаточно, потому что вот он я, живой. Полный сил, радости и жизни. Уходят только те, кто, и правда, хотят. А если человек чего-то хочет, его невозможно остановить. Поверь мне. Я точно знаю.

— Почему ты хотел?

Он вытирает слезы с моих щек, а я трогаю его лицо, его скулы, брови, не переставая думать о том, какой же он красивый, идеальный, особенный. Думать о том, что Я ЛЮБЛЮ ЕГО. Да…Боже. Да. Я люблю его. Я хочу быть с ним. Хочу, чтобы он был моим, а я его.

— Когда-нибудь я расскажу тебе, психолог. Не сейчас. Не сегодня.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Увези меня отсюда, пожалуйста!

— Куда?

— Увези меня к тебе, Дима.

Почему мы здесь, у него дома? Как я могла сама попросить об этом? Как могла сама поехать с ним? Я сумасшедшая?

Но уже слишком поздно давать задний ход. Уже вообще слишком поздно… Наверное, с нашей самой первой встречи все слишком поздно, и мы теперь совершенно другие с ним вдвоем, совершенно особенные. Как два атома, которые притянуло друг к другу, и я чувствую это притяжение к нему и чувствую, как он тянется ко мне.

И я знаю, почему приехала сюда… я люблю Диму. Я реально по-настоящему впервые в своей жизни люблю мужчину, и я хочу быть с ним. Я хочу быть счастлива. Я, хромоногая дурочка, никогда никому не нужная, предмет насмешек, издевательств, любопытных взглядов — я желанная мужчиной, я взаимно желанна, и нет ничего прекрасней этой взаимности. Потому что любовь — это такое редкое и особенное чудо, потому что оно всплеском разливается между двумя людьми, заставляя их сходить с ума одновременно, поджаривая обоих на одинаковом бешеном огне безумия.

И я вижу это безумие в глазах Димы. Еще никогда раньше никто не смотрел на меня с подобным безумием…На меня еще вообще не смотрели мужчины.

— Психолог…

Поднимаю на него взгляд, и меня пронизывает током, прошибает каким-то неестественно жарким потоком воздуха, как будто дыхание Смирнова может обжигать на расстоянии, как кипяток.

— Я не психолог, я только учусь…

— Мой маленький, сладкий психолог…

Шепчет и приближается ко мне, трогает мои волосы, убирая с лица.

— Ты же знаешь, что можешь уйти прямо сейчас? Знаешь, что можешь сказать в любой момент «нет», и я остановлюсь?

Киваю и сжимаю его ладони своими ладонями, и точно знаю, что не скажу «нет». Я пропала. Я принадлежу только этому мужчине и только его хочу быть. И ничто это больше не изменит.

Какой он невероятный…такой завораживающий, такой красивый. Такие только в кино бывают. Я хочу, чтобы Дима стал моим первым мужчиной…

Мой Дима…мой…Дима.

— Сними одежду… — просит хрипло и гладит мою щеку большим пальцем. — Я хочу тебя видеть. Всю.

Щеки вспыхивают…но я не отрываясь смотрю на Диму и расстегиваю пуговицы пальто, позволяя ему пасть к моим ногам.

— Раздень меня ты…пожалуйста…, - прошу его и стыдливо прикрываю глаза. Боже! Я попросила мужчину меня раздеть. Я сгорю за это в аду.

Дима становится на колени и снимает с меня сапоги. Сначала один, потом другой. Его руки гладят мои ноги, ставят одну на его плечо, и он тянется к краю капроновых колготок, чтобы тоже снять их. Медленно освобождая горящую, воспаленную кожу. Снимает со ступни и…целует мои пальцы на ногах. От этого поцелуя по телу пробегают мурашки, поднимается вверх по лодыжке, к колену и еще выше к внутренней стороне бедра. Становится во весь рост. Какой же он весь большой. Огромный. Я смотрю на него снизу вверх и еле дышу. Дима расстегивает пуговки моего платья на груди, резко разворачивает меня спиной к себе, спускает платье до талии, проводя кончиками пальцев по позвоночнику, потом платье падает к моим ногам, и я переступаю через него. Меня колотит, и я смотрю в окно затуманенными глазами.

Чувствую, как он расстегивает лифчик, и его губы касаются моей спины, опускаясь вниз до поясницы и поднимаясь вверх к шее.

Мне видно наше отражение в большом панорамном окне. Лифчик висит на моих руках, которыми я прикрыла грудь, и он не торопится отобрать у меня этот кусок материи. Целует плечо, руку, опускаясь к локтю, поднимая запястье и руку вверх, заводя ее себе за шею назад. Так, что лифчик повис на одной руке, и грудь обнажилась. Чувствую соском прохладу и то, как он сжимается от прикосновения воздуха и мужского взгляда через отражение.

— У тебя божественное тело, — шепчет где-то в районе затылка и ведет костяшками пальцев по моим ребрам, сбоку от груди вверх по подмышечной впадине. Это прикосновение настолько чувственное, что мой сосок сжимается в камень и начинает зудеть.

Убирает мои волосы и поворачивает лицо к себе, заставляя облокотиться на него спиной, накрывает мои губы своими. Но не жрет, не завладевает ими, как бешеный, а ласкает языком, посасывает, заставляя впустить его язык и позволить своему скользнуть к нему в рот.

Обхватывает руками мою грудь, и я сама роняю лифчик. Всхлипываю, но вырваться уже не могу. Обе его руки обхватили полушария, сжали, и большие пальцы гладят соски. От этой ласки у меня сыплются искры из глаз. Между ног становится мокро и начинает пульсировать. Он не отпускает мой рот. Ласкает его все более жадно, алчно, нагло. Перекатывая соски, сдавливая пальцами, вытягивая вперед так, что я тихо вскрикиваю, и меня наполняет чем-то адски жгучим и невыносимо горячим.

Через окно вижу его взгляд. Сумасшедший. Жадный. Никогда раньше не видела ничего подобного. Только в книгах читала… или в кино смотрела. Он сжигает меня насквозь, и я вся прокрываюсь мурашками, потому что мне нравится впитывать каждой клеточкой своего тела примитивный мужской голод.

Я видела в его взгляде нечто невероятное…нечто, сводящее меня с ума. Он смотрел на меня так, будто я единственная женщина на земле. И то, как пожирал глазами мою грудь, то, как смотрел на собственные пальцы, как они ласкают мои соски. Обхватил ладонью мою шею, и я закатила глаза от наслаждения, от того, как кончики пальцев прошлись в ласке по моим ключицам.

— Боишься? — спросил, задыхаясь и почти касаясь моих влажных губ.

— Нет…я тебя не боюсь, Дима. Я тебя хочу!

— П*здец! — выдохнул и закрыл глаза, пытаясь отдышаться. — Психолог…еще раз скажешь, и я кончу!

— Я тебя хочу, Дима!

— Б*яяядь!

Развернул резко к себе, обхватил мое лицо.

— Ты умеешь дразнить…да, девочка?

Улыбается и впивается жадно в мой рот своими умелыми, наглыми губами. Приподнимает за талию и несет в сторону спальни, опускает поперек кровати. Отстраняется и стягивает свитер через голову, затем футболку, расстёгивает ремень на джинсах, и я прикусываю губу, лихорадочно глядя на его великолепное тело, на смуглую грудь в татуировках, на плоский живот с кубиками пресса, стянул штаны вместе с трусами. Задохнулась, когда увидела его член. Вздрогнула всем телом. Прикрыла глаза.

— Я хочу, чтобы ты смотрела на меня. Не трусь, психолог.

Приподнимаю веки и смотрю на его плоть. Она мощная, и я никогда не видела мужской член вживую. Тогда… в душе я не смотрела. Лилась вода, и я… я больше смотрела на его лицо, а сейчас не могла отвести взгляд от члена, и в горле пересохло. Он казался мне огромным и…бугристым. Вспомнила ощущения под пальцами и судорожно глотнула воздух.

— Да, маленькая… я большой. Во мне железо, чтобы тебе было слаще.

— Железо? — судорожно глотнула воздух снова, а он приблизился, залез на кровать и навис надо мной.

— Да…и ты ощутишь его сама. Страшно?

Я кивнула и задержала дыхание.

— Тогда еще не поздно сказать «нет»

— Я хочу твое железо!

Усмехнулся и навис надо мной всем своим телом. А я поняла, что пришла упасть в персональную бездну. Ощутила себя порочной и развратной дрянью, и мне не стало стыдно, наоборот, внутри появилось море бесстыдства. Мне хотелось, чтобы он со мной забыл всех тех женщин, что были у него до меня, хочу, чтобы я была для него другая. Оказывается, весь твой мир может принадлежать одному человеку.

— Хочешь стать моей, Диана?

Прошептал и раздвинул мои ноги обеими руками.

— Даааа!

Потянул трусики и снял их, швырнул куда-то на пол. Не дал свести ноги вместе. Посмотрел вниз.

— Я буду жрать тебя, пробовать на вкус, лизать. Ты когда-нибудь представляла, как тебя лижут, доктор?

Взвилась, приподнялась, пытаясь сжать ноги вместе, но он удержал.

— Нет…не представляла.

— Правильно! На хера представлять. Лучше чувствовать!

И я почувствовала…мягкое касание его языка прямо там внизу. На клиторе. Всхлипнула, выгнулась и закатила глаза. Он делал это медленно. Изощренно умело и настолько адски приятно, что я буквально задыхалась, как от боли. Я никогда не думала, что умею стонать, умею кричать, могу нагло впиваться в мужские волосы и даже двигать бедрами навстречу. Пока на закричала и не ощутила, как застыл мой взгляд, а потом в изнеможении закатились глаза. Все тело пронизало таким сумасшедшим и острым наслаждением, что мне показалось, я сейчас умру.

А его язык все бился и бился у меня между ног, лизал, вонзался внутрь моего тела. Когда ощутила всю мужскую тяжесть на себе, не успела испугаться, он широко развел мои ноги, прижался чем-то очень горячим к моей раскаленной плоти. Резкое движение, и в мою негу ворвалась боль. Закричала, выгнулась, сдавила его коленями, расширив глаза от ужаса и неожиданности.

— Тшшшш…постепенно отпускай меня…б*ядь, будешь так держать, я даже двинуться не смогу.

Его глаза затуманенные, пьяные и безумные. А мои — полные слез…но не от боли, а от того, что я вдруг ощутила, насколько сильно и невыносимо люблю его. Если мы не будем вместе, я, наверное, даже дышать не смогу. Он мой единственный…он на всю жизнь и только один. Больше никого так не смогу.

Наклонился и целует мои щеки, мои губы, мои скулы. Слизывает мои слезы.

— Вот так…расслабляйся.

Его прикосновения такие нежные, такие осторожные, что у меня заходится сердце от любви. Целует и весь дрожит, и я вся дрожу. Трогаю ладонями его взмокшую спину, его крепкий затылок и влажные волосы.

— Люби меня, Дима…я хочу, чтобы ты любил меня.

Прошептала и сама нашла его губы. Задрожал и толкнулся во мне так, что мы оба застонали. Приподнялся и посмотрел в глаза, двигаясь очень медленно, назад и так же медленно вперед, давая привыкнуть к себе. При погружении в меня его рот приоткрывается, и лицо искажается как от боли, и мне кажется, что я никогда не видела ничего более сексуального и прекрасного.

Толчок и еще один, и еще. И внутри поднимается что-то горячее, что-то безумно первобытное. Мне начинает нравиться это ощущение наполненности. Расслабилась, доверяясь своему первому мужчине, впуская его в себя глубже.

— Люблю тебя…чувствуешь? Я так сильно и глубоко люблю тебя!

Приподнимается на руках и входит сильнее, глубже, не отрывая взгляда от моих глаз.

Как же сладко вонзается в мое сердце его люблю. Как же невыносимо это слышать…хочется проглотить каждое слово, хочется прошиться им насквозь, чтобы стежки остались на теле вечным напоминанием.

Двигается внутри, уже не жалея. Мощно, сильно. Все быстрее и быстрее. И да, мне сладко…не знаю, что это, но я чувствую это перекатывание внутри, чувствую, как скользит нечто бугристое, твердое по клитору, трется, сминает, давит с каждым толчком.

Я невольно сжимаю его член, чтобы вскрикнуть от ощущения заполненной им полностью, с каждым толчком все сильнее и сильнее. Я словно иду по краю пропасти, по самому тонкому лезвию удовольствия. Смотрю на него, и меня слепит, потому что он настолько красив, что кажется, я сейчас реально ослепну. И я понимаю, что значит кому-то принадлежать. Я ощущаю эту принадлежность с каждым движением, с каждым биением наших потных тел, и мой взгляд наполняется мольбой. Потому что… меня накрывает. И это мощное, сильное, ураганное…это он дает мне. Меня сотрясает пульсация. Я ощущаю ее каждой клеточкой тела, предвкушение, приближение. И агонию. Вот она…вот она взрывается во мне ярким ослепительным светом, выгибая все тело, заставляя закричать и заплакать, вцепиться ногтями в мужскую спину и выдохнуть сладостный стон облегчения и рыдания. Закрыл мой рот поцелуем, и моя судорога перешла в его тело, потому что он дернулся и захрипел, застонал, впиваясь в мою шею укусом, успевая выйти из меня и изливаясь мне на живот горячим и липким. Я все еще извиваюсь в сладких судорогах оргазма, но уже вместе с ним, сцепившись поцелуем, сдавливая друг друга в объятиях. Я вдруг понимаю, что тихо шепчу его имя…выстанываю с облегчением и изнеможением. Почему любовь…это не слово Дима….