Глава 15

— Дёмааа…люби меня…слышишь? Оживи меня…ДЁмаааа. Вдруг остановился, смотрит мне в лицо. Сосредоточенный, красивый, такой молодой и такой дикий. — Все! Вставай! Хватит! Хотел отстраниться, но я схватила его за волосы и потянула к себе, ища его губы. Он упирается, избегая поцелуя, пытаясь оттолкнуть. — Хватит сказал! — Пожалуйста…хочу тебя. Хочу почувствовать. Хочу… Схватилась за ширинку, расстегивая ремень, дергая пальцами. Сжал мою мою руку. — Ты об этом пожалеешь! — Плевать! — Я сказал, что ты пожалеешь! Беги, училка…беги, пока я добрый и пока не поздно! Я не могла себя остановить, я не могла унять эту женскую жажду, этот адский голод, эти первые невыносимые эмоции. Я никогда и никого так…только его. Только с ним.

(с) Ульяна Соболева. Подонок

Шикарный особняк. Не то, чтобы впечатлил. Я таких насмотрелся давно. Меня впечатляли только собственные доходы. Чужие деньги я не считал. Мой дед всегда говорил «внук, не считай никогда чужие деньги — своих не будет». И он был прав. Пока исходишься завистью и смотришь в чужой кошелек, в собственном звенит только мелочь и та на слезы, как говорят.

Да, я любил роскошную жизнь, но я всегда жил одним днем. Спускал бабло, раскидывался им, занимал, отдавал, тратил и проигрывал. Легкие деньги легко уходят. Да мне им не надо было. Что нужно, когда ты один? Пожрать — вдоволь. Выпить, потрахаться. У меня было все. И в то же время совершенно ничего не было.

И только встретив Диану, я понял, что деньги — это свобода выбора. Та самая свобода, которую я могу предоставить своей девочке, чтоб она жила в условиях не хуже, чем со своим отцом. И я в лепешку расшибусь, а она будет жить, как и раньше. Не почувствует перемен. И ради этого я сегодня трахну какую-то старую моль. Сумма все же круглая, плюс — Маман не взяла аванс. А значит я мог сдержать свое слово и увезти психолога как можно дальше отсюда.

У меня были грандиозные планы, я уже все пробил. Более того, у меня уже были на руках билеты. Мы улетим в Таиланд. Как можно дальше. На край света, где нет зимы, где плещется океан, где мы будем стоять по щиколотку в песке. Я буду стоять. С ней на руках. Мы поженимся и…она родит мне маленьких Дим и Диан. Черт, да я готов на что угодно, лишь бы быть рядом с ней.

Я буду продавать свои тексты, начну опять писать музыку. Были ведь заказчики. Ради нее начну. Снова гитару в руки. Снова ноты, мысли, полеты в космос своих фантазий. Я ради нее на все. И первые стихи спустя много лет набросками на бумагу…

А я влюбился глупо, как дурак,

И имя лезвием царапал на запястьях,

Шатался пьяным олухом от счастья,

Когда себя читал в ее глазах.

Писал признания пошлым, наглым взглядом,

Я сердце рваное под ноги ей принес…

И в 220 атомным разрядом,

Когда она прошла всего лишь рядом…

Едва коснувшись облаком волос…

(с) Ульяна Соболева

И имя ее хотелось вырезать на руках, на груди. Хотелось носить его на теле и видеть в зеркале каждый день. Любил ли я ее? Какое ничтожное и маленькое слово — любовь. Мне хотелось назвать свои чувства по-другому. Они были огромные, острые, рваные и кровавые. Я начал ею жить. Она стала моим кислородом. От одной мысли, что мы с ней не будем вместе, я… я чувствовал, что превращаюсь в безумца. Я не мог от нее отказаться. Я без нее сразу сдохну.

* * *

Обычно я прекрасно запоминал дома и адреса своих клиенток. Тут я ни разу не был. Какая-то новенькая. Крутая тачка стоит под навесом, дом двухэтажный с ультрамодной планировкой.

Меня встретил какой-то невзрачный мужичок с плешивой башкой. И отвел в просторную комнату с красивым освещением, меблировкой и отменным дизайном. Окна во все стены, камин, пушистые ковры, уютная библиотека.

Я завалился в удобное кресло, застеленное меховым покрывалом, откинулся на спинку и потребовал, чтоб мне принесли бокал виски.

— Госпожа не любит, чтоб от мужчины пахло спиртным. Вы сможете выпить виски позже.

Плешивый поклонился и исчез за дверью. Ну и хер с вами. Позже, так позже. Запах она не любит.

Наверное, опять какая-то извращенка с прибамбахами. Но я привык, меня ничем не удивишь. Чего я только не перевидел за свою долгую б*ядскую карьеру.

Дверь приоткрылась, но я не обернулся. Люблю показывать им, что я знаю себе цену, да и они любят циничных сукиных сынов. И чем похабней и наглее, тем им больше нравится. Хотя иногда хотят и пай мальчика. Но редко. Обычно меня об этом предупреждают. А тут явно хотели плохиша, судя по заказанному внешнему виду.

— Мне сказали, что тебя зовут Иуда…

Звук ее голоса мгновенно стер улыбку с моего лица, я вскочил резко с кресла и впился взглядом в стоящую напротив меня женщину. Судя по тому, как она побледнела и дрогнул ее подбородок — она меня узнала.

Как она изменилась. От несчастной поломойки не осталось и следа. Модная стрижка, платиновый цвет волос, изысканный макияж, шелковый халат на стройном теле и тапочки на каблуках. Она благоухает дорогим парфюмом, и от нее за версту несет огромными, сука, бабками. Такими огромными, что мне такие и, на хер, не снились.

Стоит передо мной бледная, как полотно, вот-вот грохнется в обморок, да я и сам трясусь так, что зуб на зуб не попадает.

— Да. Теперь меня зовут Иуда, мама.

— Дима…, - выдохнула она и схватилась за горло. Подать ей водички желания не возникло. Скорее, скрутить ей голову.

— Да, мамочка, Дима. Хорошо, что ты помнишь мое имя.

— Но как…как…

— Обыкновенно, мама. За деньги. Е*у старых теток. Это все, что мне оставалось после того, как ты укатила вместе с очередным е*арем в дальние дали.

Она, шатаясь, прошла к столу, сама налила себе воды, выпила, стуча зубами о стакан.

— Мне сказали, что ты умер. Что тебя зарезали в пьяной драке.

— Что ж ты не приехала на похороны, мама?

Дышит тяжело, сжимая стакан.

— Я… я не могла. Я только вышла замуж за греческого миллионера. Он не знал, что у меня есть дети.

— То есть у тебя умер сын, а ты укатила в медовый месяц с Онасисом?

Она не ответила, шатаясь прошла к бару, налила себе что-то из бутылки и залпом выпила. Потом налила еще.

— И мне налей, мам, а то трезво смотреть на тебя в этом сексуальном халатике до омерзения противно.

Дрожащими руками налила и мне. Я подошел, взял бокал и тоже залпом выпил.

— За мое воскрешение. Как видишь, я живее всех живых. Что будешь делать, мама. Миллионер точно не захочет сынишку-проститутку. Или так и оставим меня похороненным? Ты хоть на кладбище ходила? Нееет. Точно нет. Зачем, правда? Диссонанс начнется. Можно почувствовать себя сукой последней!

— Дима! — не кричит, скорее хрипит, нервно достает сигарету, клацает зажигалкой, но та не зажигается, а я хер дам свою.

— Да. Дима. Твоя ночная шалава — Дима. Где твой Онасис, мама? Он знает, что ты снимаешь мальчиков.

— Он…мертв.

— Ух ты. Вокруг тебя, я смотрю, все мертвы. Прям черная вдова. Аааа, нет… я забыл. Мой папаша, кажется, тебя бросил.

Она нервно курит и смотрит куда-то в пространство, в никуда. Ее подбородок дрожит, а пальцы дергаются и с трудом удерживают сигарету. Кажется, она, и правда, удивлена.

— Я искала тебя… я, правда, искала. Мне сказали, что отец умер… а тебя убили. Я хотела помочь деньгами. Я и сейчас могу, Дима…

Повернулась ко мне.

— Дима…прости меня, давай я дам тебе денег, я помогу тебе. Я…

— Ты сука! Вот ты кто. И деньги свои засунь в то место, куда тебя трахают двадцатилетние мальчики!

— Дима…ты в праве злиться, в праве обижаться на меня. Но ты выслушай. Все не так просто, все очень и очень сложно. Давай начнем сначала. Давай попробуем. Мы же не чужие люди.

— Куда уж сложнее. Начиная с бегства моего папочки, все у тебя осложнилось, правда? Кстати, ты мне так и не рассказала, кто он такой. Никогда не рассказывала. Отмахивалась. А мне интересно, кто тебя обрюхатил и свалил. Может, начнем с правды для начала. Ты сядь, мам. Как дед говорил — правды в ногах нет. В тебе ее вообще нет. Но ты все же сядь. А то сейчас упадешь.

И злость берет адская. Она там со своим миллионером, а я…б*ядь, а я все эти годы подстилка таких вот сук богатых, как она.

Мать села на стул, все еще белая, как мел, осунувшаяся, мгновенно постаревшая так, что и косметика не скрывает возраст, и «пластика».

— Давай, мам. Рассказывай.

— Я тогда в институте училась. У него отец был… шишка из правительства. Мы на вечеринке познакомились. Отвез домой. У него машина модная, одежда, говорит не так, как пацаны из нашего двора. А я сама из деревни приехала. Я таких, как он, не видела никогда. Высокий, красивый, пахнет от него дорогими сигаретами. Он комплименты по-французски говорит. Конфеты дорогие дарит, цветы. А я — дурочка… я уши развесила. И…в общем, я с ним около двух лет проваландалась. Думала, у нас что-то серьезное будет, красивое. А он…он женился. Я тогда плакала, вены перерезать хотела. Потом узнала, что беременна. Сказала ему. Он денег на аборт дал, и все. И исчез из моей жизни….Деньги я оставила. Потому что из института пришлось уйти, и стипендию мне больше не платили. Сроки поздние были для аборта. В общем, я оставила тебя. С тех пор не видела его. Я его потом только по телевизору…спустя лет пять.

— По телевизору?

— Да…узнала, что он мэром нашего города стал. Пошла денег для тебя просить. Меня вышвырнули и избили тогда до полусмерти. Он сказал, еще раз приду — убьет и тебя не признает никогда. Ты маленький был. Не помнишь, наверное. Я тогда еле домой приползла. Тетя Вера еще бинтовала мне руку.

Я помнил. Я все очень хорошо помнил. И то, как у нее лицо распухло от побоев, и то, как рука плетью висела, тоже помнил, и синяки на ее теле, и сломанное ребро. Только сейчас меня не это волновало, а то, что она сказала…

— Кем стал? — хрипло переспросил я.

— Мэром.

Я почувствовал, как кислород покидает мои легкие, как становится трудно дышать, как стискивает горло железными клещами.

— Фамилию его скажи…

— Зачем, сын? Не примет он тебя. Отказался давно. Никогда не примет. Бесполезно. Я тогда ходила, просила. Тест днк говорила сделаю. На все была согласна. Лишь бы из нищеты нас вытащил. А он…он сказал, чтоб мы вдвоем дохли от голода, он и копейки не даст и за шантаж зубы мне повыбивает. Я потом еще раз пришла и…думала, потом сдохну.

— ФАМИЛИЮ СКАЖИ!

Заорал я и почувствовал, как холодный пот градом побежал по спине.

— Геннадий Арсеньевич Свободин. Он и сейчас мэр…

* * *

Знаете, о чем я мечтала? О том, как мы сбежим. О том, как снимем дом на побережье океана…или о маленькой квартирке где-то в бедном районе. Ведь это совершенно неважно. Я бы жила с ним и в шалаше. Жила бы в лесу в палатке, спала бы на траве и смотрела на звездное небо даже без крыши над головой.

Какая разница, где ты, ведь главное — с кем ты. Дом — это вообще понятие относительное. Когда-то я думала, что дом — это те стены, в которых я живу с родителями, а потом поняла, что дом это не «что», а «кто». Дом — это там, где тебе хорошо, и с тем, с кем тебе хорошо. Дима стал моим домом. Вот так быстро. Мгновенно. Я не просто привязалась, я срослась с ним, я вплела его в свою днк и больше не представляла свою жизнь без него. Наверное, именно такая она и есть — первая любовь. От нее теряешь разум.

Я вспоминала тот наш затяжной день. Когда я провела у него дома больше двух суток. Родители уехали за границу, а я… я сказала, что буду жить у подружки. Двое суток бесконечного и безграничного счастья. Двое суток ненормального, дикого и самого безумного секса, о котором я даже не представляла себе, что так может быть.

Дима несколько раз куда-то уходил, а потом, когда возвращался, набрасывался на меня так, будто мы не виделись с ним несколько лет. Он брал меня везде. У дверей, на лестнице, на подоконнике, в ванной. И я была счастлива. Нет, не просто счастлива, я ощутила, что умею летать. Не ходить. Как обычные люди. Боже, каким же это стало неважным — ходить. Нет, я умею летать. У меня крылья за спиной, и могу вознестись к самым вершинам небес. Туда, где звезды, туда, где солнце греет своим теплом. Я больше никогда не окажусь в одиночестве и темноте, как раньше.

Потом целая неделя встреч урывками. По часу, по два, по три. Неделя какого-то сумасшествия, неделя невероятной эйфории. Вот, казалось бы, столько всего хочется сказать, описать. Но счастье…оно такое легкое, невесомое, прозрачное, оно такое всеобъемлющее, что описывать его безумно трудно. Гораздо легче мне было бы рассказать о годах одиночества, о хромоте, о смерти сестры. Я писала об этом в дневниках, потом рвала листы, сжигала, уничтожала. Но я могла писать целые страницы. А о счастье…я могла только исписать всю страницу тремя словами «я люблю тебя».

И мне хотелось, чтоб о нас знал весь мир, мне хотелось, чтобы все смотрели и понимали — вот он, мой единственный мужчина. Мой Дима, моя любовь. Мой невероятный, мой особенный, МОЙ. Вот оно, ключевое слово. Дима был совершенно моим. Я видела в его глазах. Я ведь не могла ошибиться. Такое чувствуют на уровне подсознания.

И мне не были нужны какие-то особые знаки внимания, не были нужны подарки, цветы. Только он один. Только видеть его, только ощущать его запах, слышать голос, видеть лицо, глаза, губы.

А еще мне было нужно, чтобы его в моей жизни было много. Чтобы это не были встречи украдкой, чтобы о нем знали родители, чтобы знали друзья, и мы могли идти по улице, держась за руки. Смысл слов «я хочу тебя» стал совершенно другим. Сакральным. Без грамма пошлости. Потому что я хотела его. Не только физически. Я хотела его мысли, его запах, его время, его пространство, его подушку и даже его футболку. Я хотела все, что являлось им, и готова была взамен отдать столько же и больше.

Я бы отдала все на свете за его ласки, за его руки на моем теле и губы на моих губах. Я хочу просыпаться с ним в одной постели. Слышать, как он говорит, что любит меня. Как произносит мое имя, и оно вылетает из его невероятно красивых губ.

Наивная, маленькая девочка верила в сказку, верила и была впервые в своей жизни счастлива и настолько наивна, что даже не представляла себе, как больно будет падать с вершины вниз и разбиваться об острые камни реальности.

Дима стал для меня центром Вселенной…и я даже предположить не могла, что в его жизни всего лишь фонарь, и тот можно вырубить одним ударом.

Но кто же думает о таком в минуты истинного счастья, кто предполагает, что его ожидает падение, что его ожидает боль и страдания. Мне и в голову не приходило, что что-то может омрачить мое безоблачное небо, мою синеву, мой полет в космос.

Я была влюблена впервые в жизни. Эта любовь была чистой, светлой, страстной. Она переплеталась с искренним восхищением, боготворением и фанатичной преданностью.

Я как ребенок вдруг оказалась в мире и своих самых дерзких фантазиях, в окружении розового неба, единорогов и радуги. А это было всего лишь бутафорией. Всего лишь притворством. О чем я вообще могла думать, когда в моей жизни появился секс. Самый разный, самый безумный. Дима учил меня плотской любви, и я была алчной, я была настолько ненасытной, что от одной мысли о собственном бесстыдстве пылали щеки и захватывало дух.

Власть над мужчиной, спрятанная в собственном теле. Кокетливый взгляд, кончик языка по нижней губе, расстегнутая пуговка, напускной флирт с кем-то из своих подопечных, или игривый взгляд с водителем и меня ждет ревнивый допрос.

— Какого черта ты на него так смотрела? Хочешь, чтоб он тебя трахнул, а, психолог? Что такое? Все? Теперь ничего не сдерживает?

— Ты придурок, Смирнов? Я просто улыбалась.

— Улыбалась она, да у меня от такой улыбки встает сразу.

— Это ты озабот потому что. А люди нормальные так не реагируют.

— Значит, я озабот, да?

И это было открытие для меня. Это было познание собственного тела, познание возможностей, бесстыдства и открытости. Дима открыл меня, возродил, показал, какая я на самом деле. Что дремлет внутри меня. Оказывается, я ужасно развратная. И мои мысли постоянно возвращаются к сексу с ним. Я вся покрываюсь мурашками, когда вспоминаю, как он прикасался ко мне. Хочу научиться быть для него самой-самой, хочу затмить всех его женщин, хочу, чтобы он со мной забыл о них. Чтобы не вспоминал ни одной.

— Дим…

— Да, психолог. Начинаем сеанс?

— Скажи честно. Пообещай, что будешь честным.

— Ну…спрашивай. Что там уже у тебя на уме?

А сам гладить мою грудь, пока не забираясь под кофточку, и я не могу ни о чем думать, кроме как о его пальцах.

— Дима…у тебя их было очень много?

— Кого?

— Женщин…

Мои щеки краснеют, но он не видит, потому что мы лежим на диване в гостиной, и он прижался торсом к моей спине.

— Ты хочешь, чтобы я их посчитал?

— Просто скажи — много?

— Я скажу, что ни одна из них не сравнится с тобой. Такой ответ устроит?

— А ты сравнивал?

— Нет…потому что ты несравненная!

Пальцы скользнули под кофточку, вторая рука стянула джинсы на мои колени, оголяя ягодицы.

— И я тебя сейчас просто несравненно оттрахаю…

* * *

Дима был первым, кого я училась соблазнять, провоцировать, кем пробовала манипулировать, осознавая собственную власть. Я оказалась маленькой и очень жадной ведьмочкой, мне всегда было его мало. Я хотела еще и еще. Мне нравилось его дразнить и кокетничать, нравилось видеть этот голодный блеск в его глазах. И то, как он бледнел от страсти, как исчезает улыбка с его губ, как он хватает меня и впечатывает в стену, жадно сдирая трусики, подхватывая под колени и врываясь в мое тело.

— Кто этот пацан на перерыве? Что он хотел от тебя?

Толчок внутри, и он сжимает мой подбородок, задирая мою голову вверх, чтобы кусать мою шею, оставляя на ней следы, которые я потом буду прятать под шарфиком.

— Это…ооо…это…

— Отвечай! Не то затрахаю до смерти!

— Тогда…молчу!

— Маленькая сучка!….

— Так кто он? — уже после адского секса, лежа на ковре в обнимку, совершенно голые. У меня десять минут до новых занятий с особой группой. А он снова устраивает свой допрос, и мне это безумно нравится. Эта ревность. Меня никогда и никто не ревновал.

— Некий Аид. Выиграл на конкурсе эксклюзивный учебник по психологии. А у нас проблема сейчас с печатью. Типография закрылась. Бюджет не дают. Уже думаю купить ему со своих денег и отправить. А то спать скоро не смогу из-за него.

— И что он делает?

— Ну ты видел. Караулит под кабинетом. Требует, орет. Каждый день приходит напомнить, то адрес свой принесет, то номер телефона отправляет смсками, то спросит не перепутала ли я адрес, и, может, дать мне адрес своей бабушки, тети, собаки, хомяка. То снова спрашивает. Уже не знаю, куда от него деться. Я ему, конечно, все вышлю. Как только бюджет оформим, но он просто от меня не отстает. Мне и стыдно, и одновременно бесит настырность. Так требует будто деньги заплатил. Притом совершенно недавно выиграл промокоды на бесплатный абонемент в нашу библиотеку.

— Выгони, на хрен, заблочь везде, а учебник я ему сам отправлю по почте или вручу лично в зубы.

— В зубы?

— Да, в зубы.

— Хорошо. Я дам тебе адрес. Только книгу я куплю сама.

— Черта с два. Я сам разберусь с твоим назойливым победителем. Скинь мне адрес смской, я отправлю ему книгу.

— Хорошо, мой спаситель.

— То есть это точно книга, а не какой-то ублюдок, с которым ты крутила шашни?

— Точно книга.

Смеюсь и целую его руки. Потом мы быстро одеваемся, и я еду в универ. У меня пары, потом занятия с группой. Мне безумно хорошо…Я блокирую того парня, но уже в тот же вечер на доске в моем кабинете мне кто-то пишет, что я сволочь и не уважаю своих подопечных. Книгу Дима не отправил. Я ему не позволила, так как победитель начал поливать меня грязью на каждом углу, и я решила, что книгу получит местная библиотека.

Я счастлива. Мне не хочется ни о чем думать. Я в своем мире, где мне безумно хорошо. А потом вдруг…вдруг этот мир рушится. И его больше нет.

В один день. Когда я вдруг понимаю, что прошло более десяти часов, и у меня нет ни одной смски. Я пишу что-то шутливое. Мне еще не страшно, потом пишу снова. Где-то через часа два начинаю немного волноваться, но я все еще в дурмане счастья. Но Дима просто взял и исчез.

Растворился. Просто как будто его никогда не было. Он не отвечал ни на мои смски, ни на мои звонки. Я ждала сутками, я писала, я звонила. Я поехала к нему домой и стучалась в закрытую дверь, пока не вышла соседка.

— Деточка, а квартиру продали. Покупатели ходят с риелтором. Смотрят. Тот парень уехал.

— Как уехал? — бледнея и чувствуя, как перехватывает дыхание и давит слева под ребрами.

— Уехал. Я с чемоданом видела. Потом жильцы новые приходили. Так вроде и продал уже. Ремонт сделают и въедут.

— А куда уехал?

— Да откуда ж мне знать. Он же не докладывал. А я так…домработница. На птичьих правах, и ни с кем особо не общаюсь.

Я превратилась в комок нервов, превратилась в дребезжащий от непонимания, от отчаяния и безысходности комок. Жалкая, какая-то непонятная сама себе, потерянная. Я ходила кругами по своей комнате. То плакала, то рыдала навзрыд, то смотрела почерневшими глазами в стены и не понимала, в какой момент я оказалась в этой бездне и как из нее выбраться.

Может быть, это моя вина? Может, я что-то сказала или сделала не так.