Глава 16

Тишина. Только слышно чье-то прерывистое дыхание. И, мне кажется, я начинаю понимать, кто это может быть. От этой догадки мурашки ползут вдоль позвоночника и сердце бьется быстро, бешено. Глаза наполняются слезами. Звонит проверить жива ли я после того, что сделал…я кожей чувствовала, что это он. Каждым ноготком. — Подонок! — прошипела в трубку и выключила сотовый совершенно. Сунула в карман аккуратно сложенного платья и заперла в шкафчике. Прислонилась к нему лбом и закрыла глаза. Дура! Наивная, тупая идиотка, которая попалась на удочку. На его «давай кран починю» на его «Как ты пахнешь», на то, что Поле он понравился. Все было спектаклем, все было подлой, низкой игрой с целью унизить, растоптать, размазать. Он хуже Боди…хуже своего отца. Они били честно, в лицо, а этот…ударил ножом в спину. Ненавижу подонка. Никогда не прощу и никогда не забуду. А перед глазами снова и снова лицо его наглое, взгляд сумасшедший, пальцы нервные, умелые. И губы зудят от воспоминаний о поцелуях…На теле все еще следы от его ласк остались. Ничего… я забуду, я проживу без них. Без Галаев. Надо было сразу увольняться, когда его увидела. Надо было бежать.

(с) Ульяна Соболева. Подонок

Не знаю, сколько смсок я ему отправила, сколько звонков, сколько голосовых на автоответчик. Первая любовь не знает стыда и гордости, она откровенна, она бесстыдна, наивна и очень глупа. Потом я поняла, что Дима меня заблокировал. Поняла не сразу…поняла через полтора месяца страданий, через полтора месяца боли и метаний, поисков, прогулок у его дома, у универа, в парке, где мы были. Я забросила все. Я почти не ходила на занятия. Я медленно умирала.

Теперь я мало была похожа на саму себя. В зеркале казалось, что на меня смотрит привидение. Черные круги под глазами, бледные губы, осунувшиеся щеки. Я больше не находила себе места. Я ведь даже не представляла, где его искать. Мне постоянно было плохо. От депрессии меня тошнило, мутило, у меня болело между ребрами. Там словно что-то ныло, и мне не хватало дыхания.

Что я о нем знаю? Дима Смирнов. Таких Дим миллионы по всей стране. Я решила пойти в тот клуб, где мы как-то раз были вместе. Возможно, я найду его там. Мне уже все понятно… Я просто хочу посмотреть ему в глаза, хочу увидеть этот приговор лично. Иногда нужно испытать боль намного сильнее чем та, что есть, чтобы понять, и я была готова…почти. К такому никто не готов. Неведение намного милостивее откровенности и неприкрытого предательства.

И я увидела…увидела и ощутила, как адские раскаленные клещи сдавливают мое сердце, и мой разум взрывается, словно разодранный на части. Все сильнее болит в груди, ее разрывает. По-настоящему, физически. Как часто бывало в моменты сильного волнения.

Дима там… в клубе. Не один. С ним девушка блондинка. Красивая, длинноногая, похожа на модель. Немного старше его, но разве это имеет значение? У нее роскошное тело, роскошные ноги. Походка от бедра. Она танцует перед ним, извиваясь и дотрагиваясь до него, обнимая за шею, ероша волосы. И я вижу свои руки, касающиеся его волос, свои руки, порхающие по его спине. И слышу его слова о том, что мы уедем, о том, что он хочет любить меня, быть со мной счастлив. Неужели человек умеет так грязно лгать?

Смотрела на него ослепшими глазами, вырванным сердцем. Ублюдок взял девушку за руку и усадил к себе на колени. Он гладит ее по спине, по коленке, и она явно плывет от кайфа.

Дима умеет красиво говорить, уж мне ли не знать, какие красивые слова он умеет плести. Я бы заорала, но не могу. На какие-то доли секунд я онемела. У меня пропал голос. У меня все пропало. Я стала немым куском мяса. Мое тело замерло. Как же это все понятно и прозрачно. Дима меня бросил. Поигрался, рассказал красивые сказки и просто испарился. Он нашел себе новую игрушку. Красивее, опытнее.

Но разве первая любовь имеет гордость? Умеет молчать?

Я не смогла…Я направилась к ним. Не выдержала. Не смогла развернуться и гордо уйти. Когда Дима меня заметил, он изменился в лице и быстро скинул блондинку с колен.

— У тебя пропал сотовый, да?

Спросила я, кусая губы, с трудом сдерживая слезы.

— Его украли? И ты не успел купить новый? Несколько месяцев пытался, но так и не смог?

— Уходи! — хрипло произнес и посмотрел на меня исподлобья.

— Что? Уходить? А как же…как же Таиланд? Как же счастье на берегу в песке?

— Иногда так говорят, чтобы уложить телку в постель! Я тебя бросил месяц назад, даже больше! Ты тупая? — усмехнулся он и залпом осушил свой стакан.

— Телку?

— Кто это? — взвизгнула блондинка, — Это что за хромоножка?

— Заткнись! — толкнул ее в плечо и буквально посерел от ярости. То ли на меня, то ли на нее.

— Ты охренел, мальчик? Я тебе, кажется, заплатила!

— Пошла на х*й!

— Чтооо?!

— Бабло взяла и пошла на х*й!

— Ты охренел?

Взвизгнула белобрысая, и он швырнул деньги в ее разукрашенное лицо. Я ничего не понимала. Смотрела то на него, то на нее. Что здесь происходит? Кому заплатила?

Вскочил, схватил меня за руку и потащил к выходу из заведения, потащил на улицу. Там отпустил мою руку и впился в меня своими невероятно красивыми серыми глазами.

— Что смотришь, психолог? Я не до конца исповедался. Ты спрашивала, кто я? Я проститутка! Я трахаю баб за деньги! Кстати, за тебя мне тоже заплатили.

— Нет…ты врешь…

Я буквально слепла. Мне почти не было его видно. Я реально ничего не видела перед глазами. Боль почти сгибала меня пополам.

— Я трахаюсь только за деньги, малышка. Мне заплатили, чтоб я тебя порвал. Я понятия не имею — кто. Враги, друзья. Да и мне по хер.

— Ты…ты…подонок! Ты…

— Иуда! Меня зовут Иуда, психолог. Так меня все называют. И ты начинай. Вот моя визитка.

Швырнул мне бумажку, и я инстинктивно ее поймала.

— Да…ты Иуда…самый настоящий! Ты…тварь! Ублюдок! Ненавижу тебя! Ненавижууу!

— Правильно! Ненавидь!

Не удержалась, врезала ему по щеке и как смогла, хромая, побежала к выходу.

— Беги быстрее, маленькая, и никогда не возвращайся! Или возвращайся с деньгами! Я сделаю тебе скидку.

Я не знаю, как приехала домой. Как сходила с ума от боли и отчаяния, как беззвучно кричала и выла в подушку. Это агония, это такая адская боль, от которой нет спасения. Это смерть. Это разложение на атомы страданий. Я, кажется, перестала быть сама собой, меня разрывало от слез, кажется, мои глаза от них превратились в опухшие щелочки.

Я бросилась к ноутбуку и зашла на сайт, который был выбит красными вычурными буквами на визитке. Я нашла его…Своего проклятого Иуду. В разных позах, в разной одежде и прейскурант тоже нашла.

«Я могу стать для тебя кем угодно, малышка. Ты только позвони и позови меня!»

У меня вначале сильно заболело в груди, а потом закружилась голова, и я упала навзничь на пол.

* * *

Врач вышел из моей комнаты, снимая на ходу перчатки. Я лежала и смотрела в потолок. Меня било мелкой дрожью, и я не могла сказать ни слова.

— Тварь! Сука!

Мать била меня по щекам, от ее пальцев жгло кожу, а я смотрела перед собой и молчала. Мне было нечего ей сказать.

— Как ты посмела! Как ты могла так опозорить своего отца! Ты с кем спала, дрянь? Кто заделал тебе ребенка?

— Не ваше дело! — процедила сквозь зубы, отворачиваясь к окну, но она схватила меня за щеки и заставила смотреть на себя. — Отец лишил тебя наследства! Отец отрекся от тебя!

— Мне все равно!

— Все равно? Ты идиотка? Ты что, совершенно ненормальная? Ты что сделала? Ты сделаешь аборт и выйдешь замуж пока не поздно. Немедленно!

— Я не сделаю никаких абортов и не выйду замуж! Разве верующие делают аборт?

Отец влетел в комнату, схватил меня за волосы и сдернул с кровати.

— ВЫЙДЕШЬ! Ты немедленно избавишься от ублюдка в своем животе и выйдешь замуж! Тебя готовы принять даже порченную. Ты не испортишь мне выборы и карьеру! Поняла?

— Не выйду! И ребенка трогать не буду! Ясно? Ты не станешь решать за меня!

— Стану! Пока еще кормлю тебя я!

— Так не корми! Я проживу!

— Дрянь! Надо будет, я насильно выдеру из тебя этого выродка! Ты выйдешь замуж! Я сказал!

Он замахнулся, а у меня сильно схватило между ребрами, от боли свело все тело, потемнело перед глазами, и я начала медленно падать на него.

— О боже! Диана! Что с тобой, дочка!?

Голос матери сквозь вату, боль адская, и я не могу даже пошевелиться, и воспоминания, что когда-то такая боль уже была.

* * *

«Ты обещал написать…»

«Ты где?»

«Что-то случилось?»

«Дима, ответь? Я же переживаю»

А я пьяный в хлам. Я просто никакой.

Я читал каждое ее сообщение. Я упивался ими и ненавидел их. Я трогал их пальцами, я плакал над ними, как ребенок. Я так хотел бежать к ней, обнять мою девочку. Хотел заорать, что люблю ее, и не мог.

В ту ночь я стоял на крыше многоэтажного здания. На самом краю. Пьяный настолько, что, наверное, какое-то чудо держало меня на ногах. Я хочу прыгнуть и закончить свою никчемную жизнь, но не могу. Наверное, я слишком для этого труслив.

Моя квартира под самой крышей, в моей постели какая-то девка. Она голая и ждет, когда я вернусь. Она мне не платила, я где-то ее подцепил. И плачу в этот раз я, потому что она хромает на одну ногу и у нее светлые волосы.

Эти месяцы прошли для меня как в тумане, как в каком-то проклятом кошмарном сне. Накачанный бухлом самой разной марки, обкуренный в хлам я таскался по барам и клубам. Я цеплял баб, я пел караоке, я даже написал стихи и сжег их в пепельнице. И я снова и снова думал о том, что сказала мне мать…думал о том, что мое счастье превратилось…пыф…даже не в песок, а в воздух. А ведь я впервые в своей жизни был на седьмом небе от счастья, я впервые считал себя самым обычным человеком, которого могут любить, с которым хотят…даже в луже, даже на полянке в парке.

К дому подъехали две машины, из них выскочили какие-то парни. Они посмотрели вверх, и я махнул им рукой. Потому что узнал мужика в пальто, который поднял голову с развевающимися седыми волосами и посмотрел прямо на меня. Кажется, это мой папочка! Ахахаха! Какая мерзкая комедия. Ну что, папа, пообщаемся?

— Эй! Вы ко мне?

Люди Свободина скрутили меня прямо на крыше, его ребята считали мне ребра ногами и ломали нос и пальцы. Сам Свободин подошел ко мне, наклонился, схватив меня, харкающего кровью и ничего не видящего из-под заплывших век, за шиворот.

— Еще раз, подонок, увижу возле моей дочери — кожу сниму лоскутками! Кости наживую из тебя вытаскивать буду! Чтоб не смел даже дышать в ее сторону, ничтожество!

— Да пошел ты на хер, урод!

Плюнул в него кровью и получил оглушительный удар по голове.

В себя пришел в больнице. Рядом Колян Осадчий с пакетом мандаринок и Кукловод. Самодурка маман уволила меня, на хрен. Колян что-то говорил о новой работе, которую нашел для меня, а я смотрел в окно и думал о том, что за эти две недели, что я тут валяюсь, она ни разу не пришла и не позвонила. Нет, понимаю, что нагадил, что сделал все, чтобы не пришла, что перевернул ее мир и свой мир, понимаю, что мне вообще ее видеть не нужно. Все, на хрен, понимаю…И не понимаю. Видеть хочу до ломоты в костях. Какой-то задней мыслью совершенного извращенца думается, что по фиг на все. Я ведь увезу ее далеко, мог увезти, и никто не узнал бы, что мы… а потом накатывает волной до такой степени, что трясти начинает. Гребаный инцестник-извращуга. Какого хрена ты вообще об этом думаешь? Головой об стену убейся, долбоящер! Оставь ее. Ей вообще не нужно знать про эту грязь. Пусть в чистоте своей будет, пусть просто считает меня подонком, а не…Господи! Я даже думать об этом не могу.

А с утра, когда все тело ныть начинает, снова думаю…почему не приходит. Вначале утешал себя, что у нее нет моего нового номера, и она не знает, где я теперь живу. Потом сам же на себя психовал. Было б желание, узнала бы. Папа игрушку забрал и новую подарит. Кажется, они ее там замуж отдавать собрались. Может, вот как раз все и сладится. Выйдет за какого-то туманного лоха. Поженятся. Детей, мать их, нарожают. От одной мысли об этом хочется выть волком и ломать себе кости. Потому что и хер с того, что я узнал. В голове ничего не изменилось, и никакой братской любви не возникло.

— Ты слышишь, Иуда, или тебе и по ушам надавали?

— Голова гудит.

— Тебя в один клуб устроил Колян. Стишки свои читать будешь, на гитаре брынчать. Потом, может, Маман угомонится. Пока что она тебе весь кислород перекрыла. За последнюю клиентку. Подружку ее давнюю. Лично Маман обидел. Какого хрена тебя так сорвало, а? Все, короче. Карьера в жопе. Никто не возьмет. Даже Серега Будецкий в свой гадюшник. Она на него ментов натравила и сказала, что, если тебе перебьет у нее закроет на фиг все его заведения. Так что пока только на дно залечь…Может, прозвонишь по своим старым каким-то. Контакты есть?

— Ты же знаешь мои законы — никаких контактов. Они сами меня ищут.

— Да. Через Маман. Вот что и плохо. А она теперь вместо тебя новенького предлагает.

— Ну и ох*ительно! Вот и настало время завязать с этим дерьмом! Как ты там сказал — пойти на гитарке побрынчать и стишки почитать.

— Не ерничай. Реально.

— А я серьезен как никогда. С б*ядством надо завязывать. Устал я баб трахать. Морально и физически. Ладно. Спасибо за мандаринки.

— Устал…знаем мы, как ты устал. Все об этом гудят. Ты на клиентку запал. На дочку Свободина. За это он тебе кости и пересчитал.

— Вам домой пора. За клуб спасибо. Выйду отсюда и пойду на гитарке брынчать. Как хоть клуб называется?

— Горгона. Крутой такой караоке-бар. Хозяин платить будет каждый день. На оплату жилья хватает?

— Та хватает. Но потом сменю на более дешевую конуру. Не впервой и не в таком дерьме в жизни побывал.

— Все мы там были. Если что, звони. Когда выпустят?

— Обещали на днях.

Оклемался я где-то через пару недель. Весь город уже оброс новогодней мишурой, в каждой витрине и в каждом окне по елке, а я с побитой рожей на работу иду. Нашел-таки меня некий Карен Абросян в Горгону через каких-то знакомых Кукловода. Не совсем брынчать на гитаре. У них прям крутое заведение. Мюзиклы ставят. Народ собирается элитный, деньги оставляют, чаевые. Хорошее место. Спасибо пацанам.

Не ожидал, что вернусь к стихам, к гитаре. Каждый день разукрашен, как клоун.

Зато под гримом моих синяков не видно. В зеркало смотрю и, ухмыляясь сам себе, напеваю голосом из знаменитой арии, которую так любил мой дед:

«Снова туда, где море огней.

Снова туда с тоскою моей.

Светит прожектор, фанфары гремят,

Публика ждет, будь смелей, акробат!

Со смертью играю, смел и дерзок мой трюк

Все замирает, все смолкает вокруг.

Слушая скрипку, дамы в ложе вздохнут,

Скажут с улыбкой — храбрый шут.

Да, я шут, я циркач, так что же,

Пусть меня так зовут вельможи,

Как они от меня далеки, далеки,

Никогда не дадут руки.

Смычок опущен, и мелодия допета,

Мой конь, как птица, по кругу мчится,

Дождем душистым на манеж летят букеты,

Но номер кончен, и гаснет свет,

И никого со мною рядом нет.

Цветы роняют лепестки на песок,

Никто не знает, как мой путь одинок.

Сквозь дождь и ветер мне идти суждено.

Нигде не светит мне родное окно.

Устал я греться у чужого огня,

Но где же сердце, что полюбит меня.

Живу без ласки, боль свою затая,

Всегда быть в маске — судьба моя!»*1

— Эй, мистер Икс, за тобой пришли.

Гошка, мой напарник, сунул голову в гримерку.

— Не знал, что ты еще и поешь. Давай, вставай. Ждут тебя. Важные люди пожаловали по твою душонку. Б*я, я реально заслушался…Скажу Каренычу, пусть послушает твою арию. Может, поставим оперетту. Переделаем с рок обработкой. Можно такое замутить. Ладно, давай. Ждут тебя там.

Когда внизу увидел людей Свободина, заболело ребро. Один из них здоровяк низкого роста, так похожий на гнома и явно командующий всем этим парадобесием.

— Я вроде добавки не просил, Гном Гномыч.

Ухмыльнулся, глядя на двух здоровых шкафов, которые в прошлый раз все мои кости вслух пересчитывали, а потом перевел взгляд на коротышку.

— Идем, клоун! — Гном задрал голову и кивнул на дверь из заведения. — А то тебе добавки прямо здесь наваляют!

— Я, может, вначале грим смою?

— И так сойдет. В самый раз.

Один-один, засранец. Но я отомщу. И дурным голосом заголосил:

— Как они от меня далекииии… никогда не дадут рукииииии!

В машину загрузился сам… но сердце все же начало подрагивать от одной мысли, что вдруг ее увижу снова. Издалека. Хотя бы в окно… Да,… просто увидеть. Одним глазом. Все это время только о ней и думал. Ночами с закрытыми глазами лежал и вспоминал, как прикасался к ней, как целовал. И что говорила мне… мне — тому, кто не раз девкам напевал и не такое, чтоб ноги раздвинули, а сам повелся на ее и так горько обломался, так горько, что все тело от этой горечи сводит, и вкус на зубах скрипит: «Я подумала о том, что могу очень сильно полюбить тебя, и мне стало страшно». На самом деле это, и правда, страшно. Каждую ночь понимать, что без нее жизнь стала совершенно серой, как этот проклятый декабрь без снега. И что ничем это, мать вашу, не исправить. Ничем и никогда.

Джип привез меня не домой к Свободину, а в какой-то офис. И я как-то не совсем уверенно решил, что у меня слишком запоминающийся прикид, чтобы прибить прямо здесь. Папочка, убивающий сына в гриме клоуна. Прям Шекспировщина какая-то. И я намеренно улыбался разукрашенным ртом секьюрити и на ресепшене отвесил реверансы. Скорчил рожу в стиле "Оно" в камеру и пошлепал в лифт. Интересно, если я ему вывалю «Привет, папа», он меня убьет сразу или выслушает мамины россказни. Что-то подсказывало, что второго варианта не будет.

В офисе меня ожидал Его Сиятельство Свободин. Восседал в кресле за столом, но, когда я вошел, он соизволил встать. Наверное, прикончит лично. Только не пойму, зачем такая отсрочка была.

— Добрый день, Дмитрий.

Опачки, он узнал мое имя? Это плохо или хорошо?

— Добрый. Раз вы так говорите.

Присматриваюсь к нему уже по-другому. Выискиваю и вспоминаю свою же рожу в зеркале. Похожи мы или нет. На самом деле мне от этого не холодно и не жарко. Он мне на хрен как отец не нужен…Но я бы многое отдал, чтобы этот ублюдок им не был.

— Присаживайтесь. Сейчас принесут чай и кофе.

— Спасибо. Я уже пил и то, и другое.

Не присел, и он остался стоять. Потом отошел к окну и развернулся ко мне полубоком. Высокий, худощавый. Аристократичная внешность вполне подходит под его фамилию. Очень холодный внешне. Есть что-то в его облике, внушающее подсознательный страх. Но не мне. Я его не боялся. Мне, скорее, было интересно, чего именно он от меня хочет.

— Моя дочь смертельно больна. У нее порок сердца. Как оказалось, приобретенный после сильной травмы, а сейчас началась декомпенсация.

Как выстрелом в упор. Я судорожно сглотнул и стянул руками клоунский колпак, чувствуя, как больно сдавило грудину.

— Приобретенный порок сердца развивается вследствие неспособности клапанов обеспечивать нормальный кровоток, вызывая нарушения и застой в большом или малом круге кровообращения. Без медицинской помощи патологический процесс приводит к тромбоэмболическим осложнениям, сердечной недостаточности, инвалидности и смерти. Это то, что написано в ее заключении и можно увидеть на любом медицинском сайте. Вначале подумали, что ей плохо из-за беременности…

Он посмотрел на меня, и я превратился в камень, меня буквально пригвоздило к полу. Я не мог ни говорить, ни думать. Ни дышать. Каждое слово рубило меня топором, и я буквально слышал и чувствовал, как ломаются мои собственные кости.

— Но в это самое время процесс ухудшался, как выяснилось, у нее уже закрывался митральный клапан. Он контролирует кровообращение между верхней и нижней камерами левой части сердца. У людей четыре клапана, и именно митральный отвечает за кровоснабжение и, соответственно, за кислород, который поступает в легкие. Беременность усугубляет ее состояние. Можно было бы сделать операцию… но у Дианы сейчас сильная анемия, и врачи не дают нам гарантию, что операция пройдет успешно. Шансы у моей дочери выжить после хирургического вмешательства ненамного больше, чем без него. Вот что ты наделал, ублюдок! Вот что ты сделал с моей дочерью! Твой ребенок ее убивает, и она не хочет от него избавляться! Она — моя единственная дочь! А ты! Ты у меня ее отобрал! Из-за тебя она идет на такой риск! Знает, что нельзя, что это может привести к смерти! И все равно хочет рожать, потому что любит тебя! И мне никак не уговорить ее…она не хочет меня слушать и умирает! Боже! Ее ждала совсем другая жизнь. Ее ждала карьера, замужество с честным и хорошим человеком, наследство. Все у ее ног…после смерти моей старшей дочери я всю свою душу вложил в Диану…

Обернулся ко мне, сжимая руки в кулаки.

— Моя девочка умирает. Врачи не дают гарантию, что она выживет и родит! И я… я пришел просить тебя навестить ее. Поговори с ней. Не знаю…сделай что-то. Убеди ее не рожать этого ребенка! Слышишь? Ты должен вернуть мне дочь!

Он говорил, а я слышал его, как сквозь вату. Перед глазами моя золотоволосая девочка-картинка, заглядывающая мне в глаза:

«Дима, ты будешь меня любить?»… и от дикой боли сводит все тело судорогой. Хочется орать этому высокомерному ублюдку, что все еще намного хуже, чем он думает. Что все проклятье…как такое вообще может происходить с нами со всеми. Как?

— Я заплачу. Сколько скажешь. Диана в частной клинике на улице Гвардейской… Тебя будут отвозить и привозить.

Он лихорадочно что-то черкал на чеке. Протянул мне, а я выхватил и разодрал на мелкие кусочки.

— Да пошли вы на хер! Не все в этой жизни можно купить!

Развернулся и, не чувствуя ног, направился к двери. У меня отнимались даже кости. Я почти ничего не слышал и не видел.

— Я уговорю ее. Она сделает аборт! — сказал у самой двери и хлопнул ею так, что задрожали стекла.

На Гвардейскую добрался своим ходом. Машину пока пришлось продать.

____

*1 — Ария Мистера Икса из оперетты «Принцесса Цирка» Имре Кальмана (прим. автора)