Глава 17

Сделал несколько шагов к ее постели. Остановился в нерешительности. Ужасно хотелось сбежать. Развернуться и валить отсюда, сесть на мот и мчаться куда-то за город. Но вместо этого подошел к кровати, остановился возле изголовья и, выдохнув, опустил взгляд на лицо Михайлины. Она смотрела прямо на него и на ее лице видны только эти огромные голубые глаза и в них….в них бездна отчаяния и ненависти. В них его совесть и она жрет его поедом, она сжигает его живьем. Они говорили, я тебе совсем не пара Я тебе не парень, но это нас не парит Мы погнали, дай мне руку Улыбнись, хоть на минуту Подойди же ближе, подойди и обниму я Давай просто будем рядом А больше и не надо… — Прости… Одними губами, почти беззвучно. А она глаза просто закрыла и, брови сошлись на переносице и лицо перекошено как от боли. И он словно слышит ее оглушительный, немой вопль «НЕТ!»

(с) Ульяна Соболева. Подонок

Я никогда ни к кому не ходил в больницу. Я вообще никогда и ни к кому не ходил. Потому что, наверное, я никогда и никого не любил. Сложно любить, когда сам не видишь любви. Человек так устроен — он копирует, проецирует на себя то, что видит. Он до боли взаимен с самого рождения.

Ребенок повторяет эмоции матери, отца. Если его любят, он любит в ответ, он открыт и спокоен. Он счастлив. Любовь закладывается еще в самой утробе. Способность любить. Она ощущается в прикосновении рук матери к своему животу, в ее ласковом голосе, которым она говорит со своим нерожденным младенцем. Если тебя не любят, то в чем тогда смысл? Ведь каждый должен быть кому-то нужен…Так вот до знакомства с Дианой я никогда не ощущал вот этой самой нужности. Я увидел ее в глазах этой девочки…Единственная, кто посмотрела на меня так, будто я единственный мужчина во Вселенной. Единственная, кто чувствовала меня всей душой.

А ее…ее я боготворил и одновременно с этим боялся. Никогда не забуду ее лицо там…в клубе. Эту волну боли, от которой меня самого перевернуло, когда я ощутил ее на физическом уровне, когда от ощущения нашей общей необратимости, от понимания, что мы с ней оба в агонии и никогда нам больше не ощутить себя счастливыми…как же больно от этого.

Вошел в здание больницы, поднялся по ступенькам к регистратуре…Видел, как переглянулись, когда спросил о ней, как многозначительно друг на друга посмотрели. И я…бледный, осунувшийся, заросший. Сам похожий на мертвеца, потому что несу с собой смерть. Потому пришел убить в ней надежду, потому что пришел истребить ту любовь, что еще осталась в маленьком, добром сердечке.

После того, что я ей расскажу, она возненавидит меня, весь свой мир, своего отца. Но…этот ребенок, этот кошмар не должен продолжаться. Она должна его закончить. Должна принять решение и убрать его, должна жить ради себя, ради будущего. Ради меня в конце концов! Потому что я хочу знать, что в этом мире есть она, хочу знать, что дышит со мной одним воздухом, хочу иногда украдкой смотреть издалека.

— Свободина на втором этаже в сорок девятой палате. Наденьте бахилы, халат.

Надел, взбежал по ступенькам. Дышать тяжело. Знаю, что разорвет всего, когда увижу, знаю, что начнет трясти как в лихорадке, и все равно иду. Наверное, именно так всходят на эшафот.

Толкнул дверь палаты и остановился на пороге. Сердце вспыхнуло и тут же истлело в пепел. Какая она маленькая там, среди белых простыней и трубок от капельницы. Волосы по подушке разметались, и тонкие ручки поверх одеяла лежат. Еще более прозрачная, чем раньше. И мне стыдно… мне так стыдно, что я посмел тронуть эту хрупкость своими грязными лапами. Прав Свободин, папаша мой недоделанный. На все сто прав. Убить меня надо было за это. Сам себя должен был. Только духу не хватило. Бесхребетное насекомое. Гниль. Как же ненавижу…

За мной медсестра следом прискакала.

— Маску наденьте! Нельзя без маски!

А Диана на постели приподнялась и обессиленно упала на подушки, закашлялась, а потом мое имя прошептала и уже громче:

— Не надо маску. Какая уже разница. Уберите эти маски.

Я на автомате маску все же забрал и к ее постели подошел, сел рядом. Смотреть на нее не могу. Кажется, я сам сейчас сдохну у ее ног… это моя вина. Я не должен был… из-за меня все. И сказать как теперь. Как убить ее еще больше, как разрушить надежду в этих глазах, как задушить ее. Что ж за проклятие такое. Наказание за мои грехи, за мою никчемную и тупую жизнь. Для понимания ее истинного смысла и потери самой больной и смертельной. Потери, которую я вряд ли переживу.

— Я так тебя ждала… так ждала.

И стало еще паршивей, всю душу наизнанку вывернуло. Я ее холодную ручку схватил и лицом к ней прижался, отогревая своим дыханием. Глотая нескончаемые комки в горле. Чувствуя, как разрываюсь на куски и истекаю кровью. Сейчас…мне надо пару секунд. Мне надо время, прежде чем я это сделаю. Пожалуйста. Совсем немного времени. Немного обмана.

— Знала, что придешь.

Она знала, а я не знал.

— Возьми меня на руки, Дима. К тебе хочу… я каждый день вспоминала твои ладони и то, как ты ими ласкал меня.

— Нельзя… наверное, — слабо возразил я.

А она улыбнулась, и от ее улыбки там, где сердце, все разодралось на ошметки. Захотелось завыть. Но я стиснул челюсти.

— Мне теперь все можно… абсолютно все. В этом есть своя прелесть.

Протянула ко мне руки, и я поднял ее с постели. Двигая капельницу и устраивая Диану у себя на коленях. Боже! Какая она легкая. Почти невесомая.

— Ты…ты знаешь, что у нас ребенок будет?

Сказала, и эти слова, произнесенные ее голосом, повисли в воздухе невесомым облаком, создавая образы перед глазами. Мы возле океана, он плещется мощными и ленивыми волнами о золотой песок, а пена кружевами обволакивает перламутровые ракушки. Небо цвета аквамарина. И я вижу, как малыш бежит по песку с шариками, моя рука сплетена с ЕЕ рукой, как мы идем сзади и наши ноги утопают в теплом песке, и малыш оборачивается и кричит детским голоском «папааааа». Тряхнул головой и посмотрел на Диану.

— Нельзя…

Она вскидывает голову и смотрит на меня своими невыносимо голубыми светлыми глазами. Она еще не поняла смысла сказанных мною слов. У нее влажные длинные ресницы, и под нижними веками залегли сиреневые тени. У меня сжимается сердце, когда я смотрю на это лицо.

— Ему нельзя рождаться…

Шепчу хрипло, срывающимся голосом.

— Почему? — спрашивает с такой болью, что мне кажется, я сейчас сам умру. — Из-за сердца? Так я прочитала…я могу все выдержать. Я постараюсь. Я сильная. Обострение можно купировать. Если ты будешь рядом, я…

— Послушай…послушай. Я расскажу тебе историю.

— Зачем…хочешь, я расскажу тебе историю, Дима? Про маленькую девочку, у которой не было мечты. Ты знаешь, что такое жить без мечты, Дима? Это когда у тебя вроде все есть, и ты должен быть счастлив, но на самом деле ты понимаешь, что…все, чего ты так хотел бы делать в этой жизни — это танцевать или встать на коньки, а возможно, на пуанты. И ты живешь и понимаешь, что в этой жизни нет смысла, что она настолько пуста, настолько никчемна, и что бы ты не делала, ты никогда не будешь самой собой. А потом…потом я просыпаюсь в самый обычный осенний день…иду на учебу, человек без мечты, живущий по инерции… А потом… потом в жизни этого человека появляется другой человек. Этот самый смысл. И у этого человека твое лицо, твои глаза, твои губы, он говорит твоим голосом, и я вдруг понимаю, зачем была рождена на свет — чтобы встретить тебя, Дима. И мне все равно, как это произошло…Ты знаешь, я много думала обо всем. Думала о том, что ты сказал. И ты…ты наврал. Потому что я видела твои глаза, я слышала твои слова, я ведь все чувствую. Нельзя врать взглядом, нельзя врать улыбкой и прикосновениями.

Пока она говорила, мне казалось, с меня на живую лоскутками снимают кожу, сдирают ее, тащат по позвоночнику лохмотьями. Я чувствую голыми сухожилиями прикосновение ткани халата, и даже оно причиняет мне адскую боль.

— Я не солгал…психолог. Меня наняли. Мне заплатили.

— Ну и что!

Вдруг говорит она и хватает меня за руку, сжимает ее своими тоненькими пальчиками.

— Потом ведь все изменилось…

— Нет!

— Тогда зачем ты здесь? Ты же пришел?

Спрашивает, и в глазах столько боли и надежды, в глазах столько невыплаканных слез. Сейчас я эту надежду убью. Я ее задушу собственными руками и буду дохнуть в агонии.

— Недавно…моя мать объявилась.

— Дима…

— Дай скажу. Просто выслушай. Просто дай мне рассказать, и ты поймешь, почему ему и нам…почему нельзя. Ты должна узнать.

* * *

— Я тогда в институте училась. У него отец был… шишка из правительства. Мы на вечеринке познакомились. Отвез домой. У него машина модная, одежда, говорит не так, как пацаны из нашего двора. А я сама из деревни приехала. Я таких, как он, не видела никогда. Высокий, красивый, пахнет от него дорогими сигаретами. Он комплименты по-французски говорит. Конфеты дорогие дарит, цветы. А я дурочка… я уши развесила. И…в общем, я с ним около двух лет проваландалась. Думала, у нас что-то серьезное будет, красивое. А он…он женился. Я тогда плакала, вены перерезать хотела. Потом узнала, что беременна. Сказала ему. Он денег на аборт дал, и все. И исчез из моей жизни….Деньги я оставила. Потому что из института пришлось уйти, и стипендию мне больше не платили. Сроки поздние были для аборта. В общем, я оставила тебя. С тех пор не видела его. Я его потом только по телевизору…спустя лет пять.

— По телевизору?

— Да…узнала, что он мэром нашего города стал. Пошла денег для тебя просить. Меня вышвырнули и избили тогда до полусмерти. Он сказал, еще раз приду — убьет и тебя не признает никогда. Ты маленький был. Не помнишь, наверное. Я тогда еле домой приползла. Тетя Вера еще бинтовала мне руку.

Я помнил. Я все очень хорошо помнил. И то, как у нее лицо распухло от побоев, и то, как рука плетью висела, тоже помнил, и синяки на ее теле, и сломанное ребро. Только сейчас меня не это волновало, а то, что она сказала…

— Кем стал? — хрипло переспросил я.

— Мэром.

Я почувствовал, как кислород покидает мои легкие, как становится трудно дышать, как стискивает горло железными клещами.

— Фамилию его скажи…

— Зачем, сын? Не примет он тебя. Отказался давно. Никогда не примет. Бесполезно. Я тогда ходила, просила. Тест днк говорила сделаю. На все была согласна. Лишь бы из нищеты нас вытащил. А он…он сказал, чтоб мы вдвоем дохли от голода, он и копейки не даст, и за шантаж зубы мне повыбивает. Я потом еще раз пришла и…думала, потом сдохну.

— ФАМИЛИЮ СКАЖИ!

Заорал я и почувствовал, как холодный пот градом побежал по спине.

— Геннадий Арсеньевич Свободин. Он и сейчас мэр…

* * *

По мере того, как я говорил, ее глаза расширялись, а тело в моих руках начинало мелко дрожать. Она впивалась в мои плечи все сильнее и сильнее.

— Нет…это ложь.

— Правда…вот почему я…вот почему, понимаешь?

— Нет…не понимаю! Нет!

Поднял ее на руки и перенес на кровать.

— Нет! Дима! Ты лжешь, да? Ты нарочно придумал это…это так бесчестно, это…

Она начала задыхаться, вбежали медсестры.

— Уходите! Немедленно!

На ее лицо надевают кислородную маску, а она машет руками, машет и смотрит на меня с адской болью и мольбой.

— Скажи…скажи, что ты лжешь. Димааа…Димочкааа, прошу, скажи, что ты лжешь! Не убивай нас, Дима…Скажииии!

Меня выгоняют, буквально выталкивают из палаты, а я ничего не могу сказать, я только смотрю, как она тянет ко мне руки, как плачет, как сопротивляется врачам. Сейчас она должна принять правильное решение. А потом…потом она просто останется в живых, сделает операцию, и все в ее жизни будет хорошо и смысл найдется. Я в это верю…В ее жизни найдется, а в моей. В моей, наверное, уже нет.

Внизу возле стойки регистрации увидел молодого мужчину

— Мне нужно к Свободиной Диане Геннадьевне.

…Смутно помнил, что его лицо мне знакомо. Пока брел на улицу, как пьяный, шатаясь и ударяясь о стены. Не чувствуя ног. Перед глазами лицо этого парня. И вдруг как вспышка в голове.

И перед глазами уже другая картинка. Маман сидит в кафе, как раз перед тем, как я подошел к ней, из-за ее стола встал этот парень. Он быстро направился к припаркованному внизу автомобилю. Я остановился, прикрывая глаза и продолжая вспоминать. Я видел его еще где-то…видел точно. Черт! Это, кажется, родной брат Дианы.