Глава 5

— Я не могу тебя понять! Пытаюсь, черт, Яна, я изо всех сил пытаюсь, но не могу! — Игнатов облокотился о дверной косяк и тяжело дышал, будто чтобы подняться ко мне, ему пришлось преодолеть горы. Наверное так и было, только находились эти острые шпили в собственной голове. Я видела с каким трудом он подбирал слова, подыскивая более безобидные и наконец сказал: — Ты самая сумасбродная, ненормальная, неправильная женщина из всех, что я встречал!

— Но именно это тебе во мне нравится? — я невинно улыбнулась, чтобы разрядить обстановку.

— Да мне все в тебе нравится! Всё! И это абсолютно нелогично! Вышибает мне мозг!

Одним коротким шагом он ввалился в квартиру и закрыл за собой дверь, перерезая все пути к отступлению.

Он оказался напротив меня, подавленный, потерянный, злой. В чёрных как ночь глазах плескалось непонимание. Большой мужчина выглядел мальчиком, которого обманули, при чем далеко не в первый раз.

— Извини, я нечаянно — прошептала я и шагнула вперёд, прямо из зоны гребаного комфорта.

Руки обвили его плечи, и Виталик, издав тихий, гортанный рык, потянул меня к себе. Его губы обжигали кожу, заставляя меня ещё ближе прижаться к нему, в попытке наконец согреться. Я почувствовала рваное дыхание на шее. Дорожка поцелуев от ключицы обратно к мочке уха, на которой он остановился.

— Попалась. И теперь моя, — прошептал Игнатов.

А я едва не застонала от мысли, что это не правда. Не его. У него есть другая, и все что сейчас происходит — неправильно. Но я подумаю об этом завтра.

Я подалась вперёд, так чтоб быть ещё ближе, так чтобы вообще не осталось воздуха на нас двоих, так чтобы было больно.

Мои руки стали перебирать пуговицы на рубашке. Нужно расстегнуть их скорее, нужно коснуться пальцами его кожи.

Виталик нетерпеливо рыкнул и сделал тоже самое, только в два раза быстрее. Он просто задрал край широкой фланелевой кофты и опустил ладони мне на живот. Его руки, по сравнению с моим телом, оказались настолько горячими, что с каждым прикосновением я ощущала себя в огне. От накатившей волны удовольствия я застонала в его раскрытые губы, и Игнатов тотчас отозвался ответным поцелуем.

Наконец от прервал свою пытку и остановился. Сердце стучало так, будто я пробежала стометровку с препятствиями и, судя по тяжело вздымавшейся груди, Виталик был в таком же состоянии.

Он пригладил рукой волосы и наконец заговорил:

— Один вопрос, Яна, — я напряглась, предчувствуя, как снова придётся что-то объяснять, как-то оправдываться, но вдруг услышала: — почему ты в шубе? И без белья?

Я посмотрела на своё отражение в зеркале шкафа и рассмеялась. Ко всему прочему — взъерошенные волосы, распухшие от поцелуев губы и блестящие глаза. Последние сияли как настоящие бриллианты и превращали меня из эксцентричной штучки в королеву.

— Это авторская трактовка выражения «в трусах и шляпе».

— Мне нравится, ходи так чаще.

Глаза тотчас погасли, потому что пришлось вернуться в реальность и признать, что никакого «чаще» не будет. Я постаралась улыбнуться и ответила, меняя тему:

— Шуба прелесть! Спасибо, я переведу за неё деньги.

— Не смей, — Он покачал головой и позвал, — Яна, подойди ко мне.

Я подчинилась без лишних вопросов. Игнатов положил ладони мне на ягодицы и прижал ближе. Подняв лицо вверх, я увидела растекающееся во взгляде пламя. Зрачки его глаз были такими большими, что почти полностью сместили радужку. И глаза, широко распахнутые, чёрные, как угольная руда. Пугающие, но прекрасные. Виталик наклонился, и я поняла, что он снова поцелует меня, но на этот раз по другому.

Медленно, чувственно, нежно.

Робкий стук в дверь подействовал, как ушат ледяной воды. Я отпрянула от ВГ и в панике посмотрела в сторону входа. Кого еще принесла нелегкая на мой порог?

— Откроешь? — Виталик, видя бурю эмоций на моем лице, сам шагнул к двери. — Тогда я тебе помогу.

Он распахнул проклятую железяку, чуть не сдув с порога невесомую феечку из моего прошлого. Анфиса стояла на пороге и ошеломленно хлопала ресницами, переводя взгляд с меня на моего гостя.

— Яна? — первой отмерла всё же Фиса. — А кто это?

— Виталий Геннадьевич, мой бывший начальник. У него в нашем доме друзья проживают, вот, этажом ошибся, — чисто по привычке отчиталась я перед бывшей подругой и прикусила язык.

Очнись, Яна, это не та Фиса, с которой «и в горе, и радости»!

— А ты что тут делаешь? — угомонив сайгаков в голове, я надела маску снисходительности и безразличия. — Все вещи уже у тебя. Здесь ничего не осталось.

Краем глаза я видела с каким интересом наблюдает за мной ВГ. На Фису он не бросил ни единого взгляда, словно она не представляла собой что-то хоть немного достойное внимания. Это и тешило самолюбие, и в то же время напрягало, сбивало с мыслей. А мне ведь нужно было дать достойный отпор любовнице мужа.

— Виталий Геннадьевич, вам выше, не смею вас больше задерживать, — не выдержав обжигающего взгляда, я посмотрела Виталику прямо в глаза.

— Это не комиссионный магазин и подержанные товары здесь не принимают, — когда мы остались наедине, можно было не подбирать слов.

— В смысле, Яна, ты о чем? — Она стояла на пороге, дрожа то ли от холода, то ли от нервного напряжения и теребила ремешок сумки. Новенькой, купленной на деньги моего мужа сумки. От этой мысли я снова разозлилась.

— Олега не сдать обратно по гарантии, если уж взяла себе, то пользуйся. Разрешаю.

Я чувствовала, что перегнула палку. Анфиса сморщила нос и посмотрела исподлобья вниз, подобные фразы были чересчур карикатурны даже для брошенной жены. Но остановиться в момент, когда соперница пришла в твой дом невозможно и потому я продолжила:

— Видела Олежку, ты его плохо кормишь, не смори голодом отца моих детей.

— Ян, — она шагнула внутрь, но замерла на икеевском коврике. Как в каком-то сериале про вампиров, которые могли пройти в дом, только если их специально позовут. Я еще раз посмотрела на кровососку, с сожалением констатируя, что жизнь с моим супругом сделала ее еще краше. Высокая, тонкая, сотканная из каких-то неподвластных мне эфиров и росы. Питается соответственно ей же. И как комично смотрелась рядом я: маленькая, в теплой фланелевой пижаме и леопардовой шубе сверху. Я мазнула взглядом по зеркалу, отражавшему нас двоих, чтобы еще раз увидеть до чего мы напоминали комический дуэт Штепсель и Тарапунька. Но вдруг заметила в глазах подруги блеснувшую…зависть?! Бред какой-то. Фантазии брошенной жены, к которой зачем-то пришла любовница. Ни в одной вселенной мира у такой как Анфиса не было поводов завидовать мне — Яне пока еще Птахе.

Фиса наконец устала маяться на пороге и прошла на кухню, так и не сняв полушубка и главное, не разувшись. Звук чиркнувших о плитку каблуков резанул по ушам. В этом была вся она: забыть снять обувь, перепутать дни рождения детей, проспать встречу и явиться под самый конец, немного сонной, но эффектной как Киркоров на сольном концерте, так, что весь оставшийся вечер гости с обожанием будут смотреть на нее. И я никогда не была против, допускала все это. Но теперь поняла, что нельзя.

Нельзя являться без предупреждения и топтать грязными сапогами мою чистенькую кухню!

— Анфиса, милая, когда ты стала пользоваться моим мужем, то вероятно решила, что все остальное в квартире тоже принадлежит тебе, но это не так. Пожалуйста, выйди, я тебя не приглашала.

— Что? — Она удивленно оглянулась назад. — Ян, ты чего? Мы с тобой будто на разных языках говорим.

— Разумеется, я ведь не говорю на языке шлюх, в университете только английский преподавали.

Подруга досадливо поморщилась, но не сдвинулась с места, и я сама пошла ей навстречу, чтобы под локоть вывести из комнаты обратно в тамбур. Но вдруг за нашими спинами раздался пронзительный крик дочери:

— Моя Фиса приехала! — Свекровь видимо решила забрать из сада и Варю тоже. Все происходящее стало напоминать водевиль, не имеющий ничего общего с реальной жизнью.

Я видела, как дернулась навстречу моей девочки Анфиса, но замерла и посмотрела на меня, будто бы спрашивала разрешения обнять дочь. Одним кивком головы я показала, делать это нельзя. И та нехотя подчинилась.

Клара Гавриловна принялась нарочито медленно снимать с Вари ботинки и верхнюю одежду. По сжатым в тонкую линию губам стало понятно, она тоже не жаловала нашу новую гостью. Варя же наоборот — подпрыгивала от нетерпения, бросая радостные взгляды на Анфису, подругу она любила как вторую маму. Та всегда отвечала взаимностью. За одну секунду и без того непростая ситуация усложнилась в несколько сот раз, потому что перестала быть личной бедой двух женщин, не поделивших одного мужчину. Теперь в этом треугольники появились дети. Мои дети.

Я вздрогнула, почувствовав как ладонь обхватила маленькая, но твердая рука сына и с удивлением посмотрела на мальчика. Тот, не раздеваясь, подошел и встал впереди, будто прикрывал меня от врага. Напряженный взгляд буравил бывшую подругу так осознанно, что по спине пробежал холодок: неужели знает? Нет, невозможно. Я никогда не плакала при нем, не рассказывала, старалась скрыть боль, наполнявшую меня до краев, как каша горшок. Тот самый, который «горшочек не вари».

Но семилетние мальчики бывают очень проницательными. Твердая линия подбородка заострилась еще сильнее, когда сын произнес:

— Мама, я хочу есть. И рассказать тебе кое-что, только наедине, — я удивилась от того, как по-новому звучал пока еще тонкий голос сына. Но в не по возрасту жестком тоне слышались срывающиеся слезы. Бросив обеспокоенный взгляд на Мишу, заметила неестественно блестящие глаза. Кажется, он сдерживался изо всех сил, чтобы не заплакать.

— Анфиса, тебе пора, — тут же отозвалась я.

— Но…

— Без «но», тебе пора, — и, повернувшись к Мише, продолжила, игнорируя присутствие постороннего: — Как день прошел? Окружающий проверяли? А с кем играл на перемене? Тебя никто не обижал? А ты никого не обижал?

Снова послышался стук набоек по плитке, но в этот раз шаги удалялись. Подруга остановилась на пороге, когда дочь повторно крикнула ее имя и потянула вверх ручки, но Клара Гавриловна как опытный переговорщик, отвлекла юную террористку звенящими ключами.

Раздался щелчок входной двери, свидетельствующий, что незваная гостья ушла. Мы остались в квартире одни, и можно наконец спокойно дышать. Вот только больше не дышалось.

Свекровь прошла в кухню, достала со стола чистую тарелку зачем-то намылила ее моющим средством. Она остервенело терла посуду, будто не видела, что делает. Я следила за мельтешением рук как за релаксирующим видео: в образовавшемся пенном шаре то и дело мелькали белые пальцы.

— Мам, — протянул сын, возвращая меня обратно в реальность. Я вздрогнула, и только теперь смогла выдохнуть.

— Миша, Варя, идите мыть руки и будем ужинать.

— Обедать, — поправил Михаил.

Переведя взгляд на часы констатировала, что было всего половина третьего. Господи, до чего же долгий, просто бесконечный день.

Дети побежали в ванную, и, только оставшись без свидетелей, Клара Гавриловна дала волю чувствам.

— Я видела Олежика. Рубашки совсем мятые, Ян. Эта ведьма ему их не гладит.

По дрогнувшему голосу было заметно, что это действительно беспокоит свекровь, но жалеть еще и ее не было времени и внутренних сил. А потому я произнесла:

— Не переживайте, я прекрасно знаю Анфису, она гладит вашему сыну кое-что другое.

И, не дожидаясь ответа, пошла в зал, надеясь избежать обсуждений трудностей семейной жизни моего бывшего. В углу комнаты горела елочная гирлянда, крохотные желтые огоньки мигали вразнобой как в худшем кошмаре эпилептика. Картинка стала терять четкость, всполохи света мутнели, становясь похожими на невнятные пятна. На стеклышки. Кажется, что жизнь, такая понятная и логичная, разбилась вдребезги и наполнила все вокруг острыми осколками, о которые так легко порезаться. Как много всего произошло за сегодня. И хорошего, и нелепого, и плохого. Я посмотрела на перемотанную бинтом ладонь, будто еще не верила, что все это случилось на самом деле.

Но боль в руке, распухшие губы, следы обуви на полу кухни — реальность. Такое даже с пьяных глаз не выдумать!

— А мне нравится белая елка, — раздался спокойный голос сына, — ты не расстраивайся, белый цвет тоже красивый, и такой ни у кого нет, я спрашивал в классе.

— Она не белая, милый, она седая. Кажется, наше дерево видело слишком много всякого и теперь ему необходима краска для волос.

— Прям как тебе? — с сомнением спросил он.

— И мне тоже, — кивнула я.