Глава 8

Натуральная елка бы уже давно осыпалась, в то время как искусственная просто бесила меня своей…нетаковостью. Слишком высокая, слишком пушистая, белая. Я с презрением осмотрела покрытые серебром ветки и в очередной раз поклялась разобрать лесную красавицу. Или нет, вынести из дома и оттащить прямо на помойку, не выключая гирлянду из розетки. Пускай у местных забулдыг тоже будет кусочек праздника.

А все почему? А все потому, что настроение не задалось с самого утра. Целый час отвечала Ирине, искала какие-то документы на квартиру, дипломы, свидетельства, рентген правого пальца левой ноги троюродной племянницы Олега, который вдруг мог пригодиться на суде. И в перерывах между сообщениями на экране телефона всплыло еще одно. Не от юриста.

От Анфисы.

Открывать не стала, лишь успела прочесть первые четыре слова: «Я знаю, ты не…»

За короткий миг телефон из кирпича с гайками превратился в ядовитую мурену. Я с омерзением отодвинула его на край кровати и смотрела, как экран то загорался, то потухал. На третьем сигнале он успокоился и умолк, но снова ожил, стоило мне подняться с кровати. Кто-то звонил, настойчиво набирая меня раз за разом. Нервы натянулись как гитарные струны, во рту пересохло. Понимая, что не могу стоять так вечно, я решительно шагнула вперед, чтобы прочитать имя звонившего.

Но вместо шести букв на экране светились две: В.Г.

— Яна, ты уже выехала?

— Да, — честно соврала я, радуясь от того, что слышу его голос. Не юриста, не Олега, не Анфисы, а именно его.

— Хорошо. То есть плохо, Ян, я не успею в кафе, ты сможешь подъехать в офис?

— В какой?

— У тебя много их было, — раздраженно переспросил Игнатов, — в Мельницу, разумеется. Ян, я сейчас должен закончить конференцию в зуме, после обеда совещание, мне никак не вырваться на встречу с тобой.

— Так давай перенесем…

— Не давай, пожалуйста, приезжай в офис, я хочу быстрее закрыть вопрос по Валерию, это ведь выгодно не только мне?

— Не только, — выдохнула я и нажала отбой, не попрощавшись.

Виталик прав, встретиться с ним и обсудить дальнейшие перспективы, а так же посчитать урон, нанесенный нашей Примадонной, было необходимо. Но ехать обратно в Мельницу, встречать всех тех, кого я так старалась забыть, видеть Катю…все это было выше моих сил.

Дружелюбное желтое такси казалось плахой, удобное кресло — электрическим стулом, блатная песня — похоронной. С каждым километром мой кишечник скручивался все сильнее, пока наконец не завязался в чертов морской узел. Когда я шла на экзамен по литературе, зная только о том, что Пушкин наше все, и то чувствовала себя увереннее, чем сегодня. И даже сообщение от Анфисы не выглядело теперь таким пугающим.

Я не хотела, не хотела, не хотела возвращаться в Мельницу. Но именно туда везло меня такси.

Стоя перед воротами, я возвела глаза вверх и прошептала:

«Боженька, если ты есть, если я все делаю правильно, пожалуйста, пускай никто знакомый меня сегодня не увидит».

И стоило мне это произнести, как прямо за спиной раздался писклявый голосок:

— Януся, а я смотрю, ты-не ты. Совсем тебя не узнала.

Разумеется… Обернувшись, я увидела торопливо поднимающуюся в горку Сашеньку. Она спрятала телефон в сумочку и бежала ко мне так быстро, как позволяли ее каблуки.

«Спасибо, удружил», — я разве что кулаком в небо не грозила. Возможно из-за сильной облачности, Бог просто не разглядел меня в толпе, и даже леопардовый окрас не помог.

— Януся, ну какая роскошь! Шубка прелесть, где купила, — бывшая коллега поцеловала меня в щеку, точнее чмокнула воздух в нескольких сантиметрах от моего лица и подобострастно улыбнулась.

— Я не покупала, это подарок.

— Ага, всегда говорю, королеве королевские подарки. Ну, вот правда, лучше шубки я не видела, ты может, скинешь мне ссылочку на магазин? Нет, ну да ладно. А у нас столько всего произошло…

И, ухватившись за мой локоть, Сашенька с видом паука, потащила жертву в логово. Параллельно на меня как из дырявого сита сыпались новые имена и события, на первый взгляд несвязные друг с другом. Я не понимала, о ком сейчас речь и не помнила тех, чьи фамилии звучали в импровизированном докладе Саши.

Но странное дело. С каждым сказанным словом, с каждым витком этой сумбурной летописи, мое дыхание замедлялось, пока не выровнялось до нормы. Сердце больше не колотилось как бешенное, пульс не стучал в висках. На смену нелогичной паники пришло такое же лишенное логики безразличие. Да, это мои коллеги. С кем-то я дружила, с кем-то враждовала, с кем-то даже подралась. И что? Дальше то что?

Ответ поражал простотой и оригинальностью: ни-че-го.

Это было так нелепо, что в конце концов стало смешно. Также как на экзамене по литературе, когда я, трясясь от страха, прочитала вслух билет: расскажите о любимом произведении двадцатого века. Какую мысль вы из него вынесли.

Помню, как хвалила Обломова, из текста которого твердо усвоила, что с дивана все-таки лучше не вставать.

— Ян, а ты чего улыбаешься, — недовольно спросила Саша.

— Ничего, песенку смешную вспомнила, — я вытащила руку из ее стального зажима, — спасибо, что проводила, но дальше не надо, я тороплюсь. Увидишь Катю, обязательно передай привет.

Последнее произнесла с особым злорадством, смакуя как могло бы сморщиться красивое личико, если бы не уколы ботокса. Максимум, что сделает Гобра, услышав обо мне, недовольно выпятит острый подбородок вперед. А таким меня больше не напугать.

— А ты куда вообще? — не сдавалась Саша.

Я нагнулась пониже и произнесла трагическим шепотом:

— Будешь много знать, Бабайка заберет.

И, взбежав по лестнице, скрылась за дверью.

— Почему такая счастливая? — Первым делом спросил Игнатов, когда увидел меня.

— Без причины, просто радуюсь хорошей погоде, — он перевел взгляд на небо за окном. Затянутое серыми тучами, оно угрожающе нависло над городом, готовое вот-вот пролиться дождем.

— Погода…как же, — недовольно бросил картавый. И лицо при этом такое сердитое, что так и захотелось поцеловать его прямо в нос!

Игнатов сердился. Почему, за что и, главное, на кого — я не понимала, но недовольство и обиду в пугающе чёрных глазах считывала отчетливо.

Сегодня все было как-то по-взрослому серьезно: цифры, сметы, умные слова. Он говорил, я молчала и…улыбалась, глядя в пустоту, отчего ловила на себе еще более недовольные взгляды картавого.

В дверь вежливо постучали, и на пороге кабинета материализовалась фигура секретаря с подносом в руках. На нем две чашки кофе и блюдце с засахаренным миндалем.

— И сливки, — Игнатов даже не оторвался от чтения бумаг: — Яна, ты ведь пьешь со сливками?

— Да необязательно, — мне совсем не хотелось напрягать постороннего человека. Но Виталик так посмотрел на меня, что стало понятно, спорить с ним опасно. А потому я согласно кивнула: — Со сливками.

Мрачное небо за окном поразительно точно зеркалило мрачное настроение начальства: темные круги под глазами, выдвинутая вперед челюсть, напряженные жесты хищника, затаившегося перед охотой. Он изредка отрывал взгляд от сметы и смотрел на меня, но делал это по-прежнему молча. А я…улыбалась вопреки всему.

— Нет, это невозможно, я не понимаю, чему ты так откровенно радуешься, когда мы с тобой по уши в… — он запнулся. Безупречное воспитание картавого не позволяло ругаться при даме.

— В серпантине? — любезно подсказала я.

Игнатов раздраженно закрыл папку и вперил в меня взгляд:

— Мне нужно понимать, что тебя так веселит.

— А не то что? Накажешь? — его раздражение действовало вопреки законам логики. И при взгляде в скульптурное суровое лицо, уголки моих губ сами собой растянулись в широкой улыбке.

Заметив этот странный оскал на моем лице, Игнатов со вздохом отложил ручку и документы, окончательно убедившись в моем непродуктивном настроении.

— Просто я не понимаю тебя. Не знаю тебя. И это заставляет первым делом тебя изучить. Я не люблю, когда вокруг меня темные пятна, — он пристально взглянул на меня. — Мне ведь по сути ничего о тебе неизвестно.

— Как и мне о тебе, — кивнула в ответ, — я точно так же понятия не имею, как ты живешь в свободное от офиса время. Вдруг ты маньяк- таксидермист и в твоем доме спрятана сотня дохлых бельчат.

— Официально приглашаю тебя к себе, убедишься лично, что есть, а чего нет в моем доме, — по опасному блеску в глазах читалось, что соглашаться с таким предложением нельзя. Он неотрывно смотрел на меня на протяжение долгих шести секунд. Я выдержала этот тяжелый взгляд и даже бровью не повела. Воздух между нами стал на несколько градусов горячее, и это почувствовали мы оба.

Виталик ослабил узел галстука и откинулся на спинку кресла:

— Давай поиграем?

— Во что же?

— В факты. Как в «Правда или действие», только оставим одну правду. Ты сама выбираешь, что рассказать о себе.

— И в чем интерес? — я нервно заерзала на диване.

— В том, что я смогу лучше узнать тебя, а ты меня. Если хочешь, разумеется.

Я хотела. Я очень хотела!

Виталик чуть подался вперед и по побелевшим костяшкам пальцев стало понятно, до чего он напряжен. Как игрок, поставивший все фишки на красное, он жадно ждал, пока крупье нажмет рычаг. Игнатов был человеком действия, и любая неизвестность его убивала.

Наконец я кивнула, принимая правила игры. Один факт из своей жизни в обмен на вопрос, мучивший меня последние недели. Честная сделка.

— Кто начнет?

— Уступаю даме, — он сделал жест рукой, очерчивая в воздухе дугу.

— Отлично, — я облизнула пересохшие губы, — есть кое-что постыдное…В девятом классе родители отправили нас на экскурсию в Санкт-Петербург. Первый раз всегда самый яркий, верно же? А у меня все было впервые. Поезд, отель, Макдональдс. Не улыбайся, я из маленького города и для нас это было экзотикой. Но главное событие поездки, к которому каждый готовился заранее — поход в Мариинский театр. На лебединое озеро, — Виталик внимательно слушал каждое мое слово, вызывая новый приступ смущения: — Сейчас будет ужасное. Я так волновалась перед балетом, что не смогла заснуть. И прямо на спектакле положила голову на плечо своего одноклассника и захрапела.

— И все? — В.Г. разочарованно цокнул языком. Кажется, его не впечатлили мои откровения.

— Извини, у меня довольно размеренная жизнь. И потом, я до сих пор мучаюсь, что так и не увидела танец маленьких лебедей, все в автобусе обсуждали, а я что…потом даже сочинение писали на эту тему.

— И как, написала?

— Не-а, притворилась больной и так усердно имитировала, что заболела на самом деле и почти месяц провалялась дома.

— Как находчиво, — Игнатов встал из-за стола и, обойдя его по периметру, остановился передо мной. — Мне правда понравилась эта история, очень…в твоем стиле. Однако, я хочу узнать другое: что ты делала в суде, и в каких отношениях ты сейчас с Олегом. Расскажешь?

Улыбка тотчас сползла с моего лица. Я отодвинулась на пару сантиметров вглубь дивана и инстинктивно вжала голову в плечи, чтобы черепахой, спрятаться от проблем в панцире. Виталик, не мигая смотрел на меня, и болезненный, безумный блеск в его глазах пугал.

«Он не обидит меня…не обидит же?», — я перевела взгляд на начальника, стараясь убедить себя в том, что с ним я в безопасности и….нет. Слишком рано. Верить мужчине — роскошь, которую я не могла себе позволить.

— Не расскажу, — я опустила взгляд вниз и принялась разглаживать складки юбки, лишь бы не смотреть на Виталика, — извини, это слишком личное. Я улажу все вопросы с мужем, и тогда…а сейчас не могу, прости.

— Ожидаемо, — он горько усмехнулся и снова вернулся за кресло, очерчивая дистанцию между нами. Он начальник, я подчиненная, правила не меняются, — ладно, тогда моя очередь рассказывать.

— А можно я сама спрошу кое-что? — выпалила быстрее, чем смогла оценить, хорошая ли это идея.

— Даже так? Что ж, попробуй.

Я нервно поправила ремешок сумки, старательно делая вид, что это занимает больше чем задаваемый вопрос. Но хриплый от волнения голос выдал меня с потрохами.

— Виталик, я хочу знать, что происходит между нами? Ведь что-то…происходит?

Игнатов взял в руки карандаш и засунул его в механическую точилку. Раздалось тихое жужжание. Он проверил, насколько заострился стержень и, не удовлетворенный результатом, повторил процедуру. Делал все медленно и основательно, будто это единственное, что его интересовало. Наконец Виталик отложил сточенный на треть карандаш в сторону и посмотрел на меня:

— Хочешь правду? — Я молча кивнула: — Отлично. Тогда сообщаю тебе, заметь, честно и ничего не утаивая, что в откровенность должны играть оба партнера, ты и я. История про балет вышла невероятно трогательной, но ее недостаточно, для того, чтобы я ответил на твой вопрос.

— Получаются какие-то торги, — тихо пробормотала я.

— Нет, Яна, как раз таки — не получаются. Мы все стараемся, но что-то не выходит, ты заметила? В ресторане, в Москве, у тебя дома. Я считаю, что был предельно откровенен по отношению к тебе и прошу того же. Так что происходит у тебя с Олегом, расскажешь?

Я закусила губу, чтобы унять дрожь в подбородке. После неконтролируемого веселья так же резко накатила тоска. Хотелось плакать: громко выть и театрально размазывать слезы по щекам. Но когда-нибудь после, как только выйду из кабинета и буду точно знать, что теперь я в безопасности.

Молчание затягивалось, но Виталик не торопил. Он пристально изучал меня, и во взгляде болезненно черных глаз не было и грамма сочувствия. Как у палача перед казнью.

Нужно сказать хотя бы слово, но если я сейчас произнесу «развод», то что-то во мне надломится и прольется вода. Много, очень много соленой воды.

— Если не хочешь, — начал было Игнатов шепотом, но я его перебила:

— Меняю свой вопрос. Как там твой кот? — Мой голос звенел натянутой струной и мог в любую секунду лопнуть. — История про балет годится для того, чтобы я спросила про твоего кота? Я его постоянно кормила и теперь немного скучаю по блохастому.

Целая гамма эмоций сменилась на лице Виталика: удивление, разочарование, злость. Последнее проложило глубокую складку поперек лба, когда Игнатов нахмурился.

— Ну, разумеется. В этом вся ты…

Он не успел договорить, потому что кабинет наполнил высокий жеманный визг:

— Януся! Как я рада тебя здесь видеть!

Катя влетела в помещение и замерла где-то в центре, эффектно выставив ногу вперед, прямо как модель на подиуме. Выглядела она великолепно. В белоснежном брючном костюме и с собранными волосами она больше походила на невесту из журнала, чем на руководителя отдела. Ярко накрашенные губы расплылись в радостной улыбке при виде меня. Мы замерли друг напротив друга, не уверенные, как правильно поздороваться. Рукопожатие, поцелуй в щеку или по старой памяти — хук в висок? И после небольшой заминки, я просто кивнула головой, надеясь, что на этом с формальностями покончено.

Виталик отстраненно наблюдал за нашим неловким приветствием и наконец произнес, обращаясь к Гобре:

— Я думал, ты придешь позже, мы договаривались на два.

— Я и планировала, но узнала, что к нам пришла Яна, моя любимая подчиненная, — на последнем слове особое ударение, будто это могло меня задеть, — Януся, ты же просто в гости, да?

— Нет, по работе, — ответил за меня Виталик и добавил: — но мы уже закончили и Яна уходит.

Я подняла взгляд и внимательно посмотрела на картавого. По мрачному, ничего не выражающему лицу трудно прочитать, о чем он сейчас думал. Виталик вышел из-за стола и пропустил меня вперед, чтобы довести прямо до двери:

— Пожалуйста, напиши, когда внесешь изменения в сценарий. И, по остальным вопросам тоже…

Я старалась не обращать внимания на злорадную ухмылку Екатерины, которую та так явно демонстрировала мне. Она остается, я ухожу, все понятно и без слов.

Откровенность это игра, в которую играют двое. Господи, ну кто в такое поверит?! Иногда молчание говорит куда больше чем вымученная исповедь. И судя по тому, как быстро меня выпроводили из кабинета, все было понятно без слов.

Я почти дошла до остановки, когда сумочка завибрировала — звук мобильника был привычно выключен, чтобы не отвлекаться от работы. На экране светились две знакомые буквы: В.Г.

Чтобы собраться, я дала себе пару секунд времени, и только тогда взяла трубку:

— Слушаю, — голос все равно прозвучал жалостливо и тоскливо.

— Я не ответил на твой вопрос, — мягкое грассирующее "р" знакомо поцарапало слух: — С моим котом все в порядке, он по-прежнему живет в офисе, а по выходным в специальной гостинице для питомцев. У меня в доме затянулся ремонт, и я не могу оставить его там. В остальном, он много ест, спит, и, кажется, тоже скучает по тебе.

— Это все? — пропищала я.

— Это все.

Мне нравились старые телефоны, потому что тогда, после разговора, можно было слышать гудки, перебивающие собственные сумбурные мысли. Сейчас же, когда ты нажимал отбой, из динамика доносилась тишина — самый худший аккомпанемент для моей шизофрении.

Вселенная была милостива ко мне сегодня: телефон завибрировал снова. Я ответила тут же, радостно прижимая трубку к виску:

— Алло? Да?!

— Яна! Ты ж моя уточка! — раздался громоподобный голос гендира. — Какая похвальная оперативность, всегда на связи. А мне вот Валера тут жаловался, что ты наоборот, не Пташка, а пингвиняшка! Тормозишь процесс, не даёшь ему творчество проявлять.

— Но я, — попыталась было вклиниться в разговор, но не успела:

— Яна, — бодро продолжил генеральный, — ну нельзя так с человеком, от которого зависят твои денежки. Ты не упрямься, а щебечи так, чтобы мой Валерчик был доволен. Будет доволен Валерчик, будешь довольна и ты. А то у меня тут гениальная идея появилась, что надо бы новый товар на Авито выставить. Нашу с тобой фирму, например. Как думаешь, купят? — последние слова Робертович произнёс в совсем не похожей на него манере — вкрадчивой и угрожающей. Что недвусмысленно дало мне понять — гендир уже просчитал все риски и в любом случае выйдет сухим из воды. А вот я останусь расхлебывать эту кашу до конца.

— Сделаю, — сухо произнесла и добавила: — еще пожелания?

— Никаких, моя курочка. Побольше отдыхай, а то скоро вернусь и не узнаю своего любимого компаньона.

Он отключился, и снова наступила тишина в эфире. Уж лучше бы гудки.

Расстроенная так сильно, что едва ли меня пошатнет что-то еще, я крепче сжала телефон в руке и открыла сообщение от Анфисы. Я повторяла себе, что просто прочитаю его как книгу и не буду анализировать каждую фразу. Всего лишь текст, который не имеет ко мне отношения.

Чушь.

Уже с первого слова меня затрясло от ярости.

«Я знаю, ты не захочешь это читать. Но я не могу и дальше делать вид, что ничего не происходит. Яна, я понимаю, какую боль причинила тебе, я и сама от этого мучаюсь. Тебе ли не знать, что бывает, когда эмоции и чувства захлестывают голову! Яна, мы не чужие друг другу люди, нам нужно поговорить. Встретиться и поговорить. Я скучаю по тебе, по детям, не лишай нас общения с ними. Как раньше не будет никогда, но я верю, что ты сможешь это преодолеть и мы станем…».

И еще два абзаца текста мелким шрифтом. Не знаю, что там было, не читала. Не смогла.

Алгоритм действий поражал простотой и эффективностью: выйти, удалить, забыть.

И сделать вид, что ничего не было.