Глава 9

От нервов морозило так, что я пританцовывала в такт стучащим от холода зубам. Ощущала себя не в теплой спальне, а где-то на Северном полюсе, среди вечной мерзлоты, глыб льда и белых медведей.

Я положила руку себе на живот, рвано вдохнула, словно это могло хоть немного успокоить. Напрасно, когда ледяные пальцы коснулись горячей кожи, всю меня снова скрутило в тугой узел.

— Яна, соберись, последний рывок, ты справишься, — нашептывала стоя перед зеркалом. Полуголое, мертвенно бледное отражение с опозданием в пару секунд кивнуло мне в ответ.

Хватит разглагольствовать. Волю в кулак, жопу в изюм, одеваемся и вызываем такси. В этот день я достала из шкафа все новое: черный комплект нижнего белья, все еще с бирками, синее платье-халат с широкими рукавами как у японской гейши, не по погоде открытые туфли на каблуке. Только-только из обувной коробки.

В голове пронеслась нелепая мысль, что невеста к свадьбе не так тщательно готовится, как я к разводу. И следом другая, более логичная и пугающая: выгляжу торжественно и скорбно, как покойница на отпевании.

Фу! Ну фу же, мерзость какая-то!!! Я живее всех живых и собираюсь не прощаться, а приветствовать то новое, что начнется после развода. С силой тряхнув головой, отметила, как локоны каскадом рассыпались по плечам, обрамляя изможденное лицо золотым блеском. И чтобы поскорее стереть пугающе похоронный образ из памяти, надела крупные серьги и царицу неуместных променадов — леопардовую шубу.

Мы договорились встретиться с Ириной перед входом в суд, но вместо нее я увидела мужа. Он напряженно дернул плечом и сделал шаг навстречу:

— Выглядишь великолепно, — скороговоркой произнес прежде чем я сказала «привет»

— Чего нельзя сказать о тебе.

Это даже не было ложью. Похудевший, помятый, издерганный Олег казался на целую жизнь старше. Под глазами пролегли глубокие тени, которые уже нельзя списать на изнурительный секс с Анфисой и овощные смузи. Причина крылась в чем-то другом.

— Ты не заболел? — Обеспокоенно спросила я, начав перебирать самые худшие варианты.

— Милая, не делай вид, что тебя заботит мое здоровье.

— Что?! Но…

— Не передумала, — наконец выпалил Олег и весь обмяк, будто эти два коротких слова были его стержнем. Но стоило произнести их вслух и опираться стало не на что.

Я непонимающе вздернула брови:

— Ты о чем?

— Не передумала разводиться? Яна, я серьезно, все еще можно переиграть.

Глядя в знакомые до каждой черточки глаза, я больше не видела в них бликов света. Они были пустыми. Любимый человек за несколько коротких месяцев превратился в монстра, который каждую ночь являлся мне в кошмарах. Он догонял, я убегала, на ногах пудовые гири, а впереди обрыв. И самое страшное, что проснувшись, я снова проживала этот сон: Олег наступает, я ищу пути для выхода, но, кажется, что его нет.

Как больно… Мы дошли до того, что сейчас стало невозможным вспомнить наше «хорошее» прошлое. Зато в голове заезженной пластинкой крутились кадры из «плохого»: муж кричит на сына, тот испуганно жмется к моей ноге; муж уходит из дома, оставив меня в неизвестности; муж приносит Анфисе роскошные букеты роз, пока я жду его на темной кухне. Кружевной корсет на полу, его ботинки в чужой квартире, безразличие в глазах, и слова. Слова, которые били больнее кожаной портупеи.

Наконец я вздохнула, будто вынырнула из омута, и произнесла, чеканя каждое слово:

— Нечего переигрывать, Олег. То, что мертво, не воскреснет.

Он застыл, внимательно изучая меня. От его пропитанного злобой взгляда мороз пробежал по коже, как предупреждение надвигающейся беды. И в голосе своего мужа я больше не слышала ни одной знакомой ноты:

— Ну как знаешь. Главное потом не приползи обратно…

— Не доставлю тебе такого удовольствия.

Когда в зал вошел судья, на этот раз он был облачен в черную мантию с белым воротничком, я наконец успокоилась. Ирина убедила меня в том, что все доказательства на нашей стороне: квартира, купленная в браке, дети, которых нельзя выселить до восемнадцатилетия, ежемесячные платежи по ипотеке, отправленные ровно в день зарплаты Олега. Ну и робкое осознание того, что суды чаще принимают сторону матери, тихо согревало душу.

Олег сел по диагонали от нашего стола, но развернулся лицом ко мне и не сводил с меня взгляда во время приветственной речи. Было в этом что-то отчаянное, и на секунду я даже пожалела бывшего мужа. Он казался невероятно одиноким, брошенным всеми человеком где-то на краю мира. Про такого еще говорят «игрок, который подавал надежды».

Я постаралась понять, о чем он думал сейчас, но не смогла. Бесстрастная маска скрывала любую мысль, любое проявление жизни в лице Олега. Он даже не дрогнул, когда в зале раздался звонкий голос Иры:

— И потому предлагаю разделить рыночную стоимость квартиры за вычетом аванса на две равные части.

— Это будет не совсем корректно, Ирина Марковна, — тихо возразил Мезенцев.

— Зато чрезвычайно законно, — парировала Ира. Она говорила спокойно, выглядела уверенно и эта сила словно вода в сообщающемся сосуде плавно перетекала ко мне, заставляя держать спину прямо.

— Вот в том-то и проблема, Ирина Марковна, как вы знаете, супруги делят все: расходы, доходы, приобретения…

— Ближе к делу, Григорий Игоревич.

— Ага, ну раз к делу, то вот…

Мезенцев достал из папки два файла и мелкими семенящими шажками двинулся в нашу сторону. Я непонимающе скосила взгляд на Иру Кац, но та даже бровью не повела. Откинувшись на спинку стула она флегматично крутила браслет на запястье. Наверное, это хороший знак.

Перед нами опустились две стопки бумаг, в каждой таблица с кучей цифр.

— Что это? — я непонимающе посмотрела на Олега, но тот никак не отреагировал, застыл, будто восковая кукла.

— Вы же в курсе, что это незаконно, — в голосе Иры прозвучал непривычный металл.

Я снова посмотрела в ровные столбики с цифрами. Они ни о чем мне не говорили.

— Согласен, Ирина Марковна, получать такое унизительное жалование юристу нашей категории просто незаконно, — жалобно вторил Мезенцев.

— Кто-нибудь объяснит мне, что все это значит? — в груди росло нехорошее предчувствие. Оно как огненная лава, плескалось, подходило к краю и почти переливалось за границу. За тот внутренний барьер, который я так старательно строила накануне.

— Яна, — вежливо начал Гриша, — дело в том, что это официальная зарплата вашего супруга. И как вы видите, ее хватало ровно на продукты, бензин, коммунальные платежи и редкие покупки. Тут полная смета, все до копейки за последние восемь лет вашей жизни.

— Гриша, это фарс, — взорвалась Ира, но тотчас умолкла, стоило судье бросить на нее недовольный взгляд. Мне стоило волноваться из-за того, что человек в мантии явно принял сторону мужа, но нет, в ту секунду думала я о другом.

Я смотрела на Олега, он — на меня. Отстраненно, размыто, словно между нами стена, каждый кирпич которой слеплен из обид, причиненных друг другу в браке. Супруг равнодушно повел бровью, будто бы говоря:

«А ты рассчитывала на что-то другое? Я же предупреждал».

— Отлично, а за какие деньги они выплачивали ипотеку, не хочешь же ты сказать, что банк им подарил квартиру?

— Ирина Марковна, вы же так ратовали за вежливое общение, — от сальной улыбки Мезенцева хотелось помыться, — так давайте же снова перейдем на «Вы». Олег Птаха выплачивал ипотеку благодаря ежемесячным подаркам, благотворительной помощи и донатам своих коллег. А они, как известно, при разводе не делятся.

Сказанные слова стрелами пробили мне висок. Больно. Зато быстро и без напрасных надежд на легкую смерть. Я нашла взглядом глаза Олега, пытаясь разглядеть в них что-то родное, человеческое, но все в лице мужа казалось теперь мертвым.

— Олег, это же не правда, — только и смогла выдавить я, — ты ведь сейчас всех обманываешь.

Он поменял положение рук, накрыв правой левую, так, чтобы мне было видно кольцо на безымянном пальце. Именно то, из комплекта, на который мы спустили его премию, мою стипендию и заначку. Олег играл грязно… Обручальное кольцо, надетое впервые после измены, громче любых слов говорило о том, что я могу остановить суд и прекратить собственные мучения. И именно с моего молчаливого согласия продолжается эта пытка.

В лице мужа не дрогнул не единый мускул. В отличие от Мезенцева, который выскочил со своего места словно выпущенная из шкатулки пружина, Олег умел себя контролировать.

— Господин судья, кажется, кто-то сомневается в честности нашего процесса, — по бабьи взвизгнул Гриша.

Незаметно для других Ира сжала мой локоть, призывая последовать примеру второй стороны и взять себя в руки. Но сколько я ни уговаривала, сколько не считала до ста, до тысячи, миллиона, сердце колотилось так быстро, что вот-вот выпрыгнет из груди.

— Яна, — прошептала Кац, — уймись, они просто тянут время. Все это специально, чтобы позлить тебя.

— Но как же… — Ира зыркнула в мою сторону и по насупленным бровям стало понятно, лучше молчать.

— Григорий Игоревич, — нарочито любезно начала Ира, — во-первых ваши сметы еще нужно доказать, и хоть я не сомневаюсь, что вы прекрасно подготовились, так как ваша репутация бежит впереди вас, но будем реалистами. Ни один суд не выселит из квартиры несовершеннолетних детей и их мать.

— Да-а, — протянул мерзавец и посмотрел прямо на меня. Снисходительно посмотрел, отчего на душе стало еще более гадко. — В этом и проблема, Ирина Марковна. Дело в том, что мой подзащитный считает, что для здоровья и безопасности детей, им лучше жить с отцом…

В фильмах, чтобы передать остроту момента, показывают как люди, предметы, действия вокруг героя ускоряются, в то время как он сам остается недвижим. Звуки наваливаются со всех сторон, день сменяет ночь, камера меняет ракурс, а герой стоит на месте и смотрит в пустоту. Это такой художественный прием, но в жизни все происходит иначе. Узнала на собственном опыте.

Ничего не рухнуло. Не оборвалось. Я отчетливо слышала слова Мезенцева, и даже сохранила за собой способность думать.

— Зачем тебе это? — только и спросила глядя Олегу в лицо. Глаза у него были серыми, как февральский снег, смешанный с грязью. Паскудный цвет, плохой.

Не знаю, что именно я имела ввиду. Зачем он изменял, зачем хотел вернуться, зачем ему дети? Он и в браке не уделял им внимания, а после расставания почти прекратил появляться в доме, полностью приняв роль веселого папы выходного дня. Папа-праздник. Папа-маскарад. Папа, так искусно скрывающий за улыбчивой маской настоящую суть чудовища. Вот кем сейчас был Олег. Монстром.

— Григорий Игоревич, чтобы передать опеку над несовершеннолетними детьми, нужны серьезные доказательства, что гражданка Птаха не состоятельна в роли матери — с нажимом спросил судья.

Мезенцев театрально дернул рукой и сказал, кривя губы:

— К сожалению… к сожалению, есть такие доказательства.

Ира впилась пальцами мне в локоть и только тогда я поняла, что вскочила со стула, чтобы кинуться и расцарапать лицо Олежику и его подпевале.

— Гражданка Птаха, нарушаете протокол, — под тяжелым взглядом судьи, я села обратно. Вероятно, есть какой-то протокол поведения, который нельзя нарушать. А я нарушила.

Кац придвинулась ко мне и прошипела, не разжимая рта:

— Молчи. Ради бога, просто молчи.

Боясь ослушаться и навлечь на себя еще большие неприятности я до боли в челюсти сжала зубы и уставилась прямо перед собой. Туда, где сидел мой муж.

Мезенцев говорил быстро, неразборчиво, некоторые слова тонули в потоке булькающей речи и только по ответам Иры, я понимала, о чем они говорят.

— Яна чуткий, но немного безответственный родитель

— А что-то посерьезнее слов будет?

— Слушайте, Ирина Марковна, я чувствую себя неловко, в конце концов, это развод моего коллеги, близкого друга, и Яну знаю уже много лет, но… Последнее время ей совсем не до детей. Она пропускала важные даты в их жизни, не отвечала на звонки, когда была нужна семье. Все школьные вопросы Миши решал мой клиент. Что уж говорить, когда Варенька, она совсем малышка, три года — добавил Мезенцев, глядя на судью, — попала в больницу, Яна улетела в Москву, и не брала трубку. Просто игнорировала. Распечатки звонков прилагаются.

— Это не правда! — вскрикнула я.

— Вы не были в командировке?

— Была, но это случилось до того как Варя попала в больницу.

— Странно, — деланно удивился Гриша, — в справке указан тот же день, ну да ладно, с этим разберется суд. А что насчет звонков?

— Я… — я с трудом ворочала языком, будто его покусали пчелы. Речь моя звучала до ужаса сумбурной — слушайте, я прилетела ночным рейсом, как только узнала. И в больнице находился не мой муж, а бабушка.

— То есть ваша мама?

— Что? Нет, мама Олега, разумеется.

— Понятно, то есть и ваша мама дистанцировалась от детей, так же как вы?

— Господи, какая глупость! — я в исступлении перевела взгляд на бывшего. — Олег, ты же понимаешь, что это шоу? Ты же это специально делаешь? Пожалуйста, остановись!

Судья бросил недовольный взгляд на Иру, и та больно ущипнула меня за бедро, призывая замолчать. Я топила себя, пытаясь рассказать правду, а тот, кто безбожно врал, выглядел героем. Какой-то абсурд, королевство кривых зеркал…

— Григорий Игоревич, помимо случая в больнице больше нет поводов обвинять Яну? — спросила Кац.

— Поводов миллион, — велеречиво пропел лысый бес, — свидетельства соседей, Яночка часто плачет. Вероятно, у нее депрессия.

— Нет у меня никакой депрессии, — начала было я, но прикусила язык, поймав на себе взгляд своего юриста.

— О депрессии будет говорить психиатр, — бойко отмахнулась та.

— Конечно, конечно. Вы знаете, развод все проживают по-разному, кто-то находит утешение в беспорядочный связях, полностью передав детей на… с ними же все время Клара Гавриловна, мама Олега? А вы, Яна, кажется, увлечены романом со своим начальником? Есть свидетельства, и фотографии… — Видимо я поменялась в лице, потому что Гриша поспешил добавить: — Строить свою личную жизнь это нормально, но не в ущерб же семье.

Я откинула руку Иры, потому что на коже, которую она так яростно сжимала, наверняка образовался синяк. Все действие перешло из пафосного кино в цирковое выступление, а на арене выступала я: и тупой ослик, и несмешной клоун, и бородатая женщина в одном лице. Ира попыталась дернуть меня за край платья вниз, но я сделала вид, что не понимаю ее намеков.

— Олег, а почему ты молчишь, — мой голос эхом разлетался по полупустому залу: — может, расскажешь, что тебя тоже не только степной ветер в поле ласкает? — Я не помнила, как нужно обращаться к судье, а потому, после некоторого замешательства добавила: — Товарищ судья, Олег изменял мне и сейчас сожительствует с моей подругой.

— Крестной матерью детей, которую они знают с детства. Родной отец и названная мать, может это лучше, чем женщина в депрессии и незнакомый мужчина? Яна, мы все желаем вашим детям добра, подумайте, на что вы их обрекаете.

Я поняла, что чтобы сейчас не сказала — они все вывернут в свою пользу, преподнесут так, что я и сама поверю в свою никчемность и убогость.

— Олег…зачем?! — беззвучно прошептала я.

Лицо мужа не выражала никаких эмоций. Маска. Страшная до дрожи в коленях маска. Он откинулся на спинку стула, но не оборвал наш зрительный контакт.

В голове родилась глупая идея, что все происходящее не правда. Что муж молчит, потому что это вовсе не мой Олег, а подсадная кукла. Набитое соломой чучело, ведь в родном человеке не может быть столько жестокости. Не от него. Не ко мне. Не заслужила…

— И потом, — продолжал Мезенцев, не отвлекаясь на меня, — дети проводят все время с Кларой Гавриловной. А она не молода и может просто не уследить за малышами.

— Я работаю, — обреченно произнесла я и уронила голову на выставленные вперед руки. Уже тогда это звучало как приговор.

— Да-а-а, — радостно завелся Гриша. Он слегка взвыл, как шакал, учуявший запах разлагающейся на солнце плоти. Сейчас будет сытный обед, ради которого даже не пришлось охотиться: — вот тут тоже интересно. Яна не работала последние лет…7? И вернувшись после декрета, уволилась через несколько месяцев, я не сгущаю краски, ее хватило на…сентябрь, октябрь, ноябрь…два с половиной месяца, это свойственно увлекающимся натурам.

— Но сейчас у нее своя фирма, она соучредитель, — отрезала Ира.

— Ага, ага…что-то такое слышал, а чем она занимается?

— Продюссирует знаменитостей и медийных личностей.

На секунду в зале суда стало тихо. Я подняла взгляд, чтобы посмотреть на Мезенцева, и наткнулась на уродливую улыбку поперек его широкого как тыква лица.

— Валерий Серпантин, кажется, это ваш клиент? Если не ошибаюсь, это единственный ваш клиент на данный момент? И единственная работа за последние семь лет? Вот, у меня есть пару видео с данным персонажем, от которого зависит денежное благосостояние Яны. Очень занятно. И наверняка перспективно.

Он подошел к мрачному судье и положил перед ним планшет. Там, судя по знакомым звукам, плясал Серпантин. В стразах, перьях, пушистом боа, с дым-машиной за спиной. Рядовые танцы из каждодневного эфира. Сухой, облаченный в черную мантию старичок, кинул на меня презрительный взгляд, и я все поняла без слов. Это были похороны. Мои.

— Думаю, — решил добить Мезенцев, — всем нам понятно, что при таких данных, Яне не то что нельзя доверить детей, ей самой необходим опекун.

И вот тут, в это самое мгновение, я увидела, как картинка перед глазами закружилась, ускоряясь с каждой секундой, пока, наконец все вокруг не завертелось как в гигантской центрифуге. На меня со всех сторон навалились звуки, свет начал постепенно гаснуть, а земля ушла из под ног. Последнее, что я услышала — Крик Иры Кац.

— Яне плохо! Кто-нибудь, вызовите врача, Яне плохо!

И титры. Прямо как в кино.

Первое, что я увидела, склонившееся надо мной лицо Олега.

Он что-то бормотал о враче, но я отмахнулась от мужа, как от назойливой мухи, слегка задев пальцами небритую щеку. Собственное тело казалось неповоротливым и громоздким, а руки не слушались вовсе. В голове еще звучал утихающий гул голосов.

Зато я снова была в сознании.

Нашатырь отрезвляет лучше удара кувалдой по голове. Хотя чувствовала я себя так, будто Ира воспользовалась вторым средством. В ее сумке оказались пропитанные вонючим спиртом салфетки, для таких вот кисейных барышень как я. Радовала, что это не первый обморок в зале суда.

Скорая помощь мне была не нужна. От поездки в больницу я тоже отказалась, не смотря на просьбы Олега. Он поддерживал меня за локоть, пока они с Ирой обсуждали, что делать дальше.

Самое главное для меня было перенести и согласовать новую дату для слушания, но вместо этого я слушала кудахтанья Олега и попытки отвезти меня в больницу. Позер!

Я повернулась в его сторону, чтобы сказать, в какое место тот может засунуть свою заботу, но вместо привычной безжизненной маски увидела ужас в глазах.

— Ян, может… — Он не успел договорить, так как Ира вывела меня из зала суда.

В длинном и узком как кишка коридоре было трудно заблудиться. Но я могла. Чувствуя невыносимую слабость в ногах, я едва шла вперед, держась за твердый локоть Кац. Она что-то говорила про необходимость быть сильной, про недостающие документы, про депозит в банке, про стратегию….слов было не разобрать. Только бессвязные фразы.

Оказавшись на улице, я поняла, что забыла застегнуть шубу; февральский мороз больно кусал оголенную кожу.

— Яна, подожди, — выкрикнул Олег, когда мы спустились к припарковавшемуся такси. Он так торопился, что даже не надел пальто.

— Молчи, — прошипела Ира, — игнорируй его, умоляю. Сейчас твой благоверный сделает все, чтобы спровоцировать, но ты не поддавайся и просто молчи.

Она поспешно запихнула меня в такси и уже там, из-за тонированного стекла я видела приближающуюся к нам фигуру мужа. Голубая рубашка топорщилась на груди, образуя складки в подмышках и животе. Ткань висела на муже как на вешалке, добавляя его образу еще более болезненный вид. Олег что-то объяснял Ире, когда длинная челка упала ему на глаза, и он привычным жестом откинул голову назад. Их рты смешно раскрывались, будто они поочередно зевали, но слов было не разобрать. Наконец муж замолчал и повернулся спиной ко мне. Даже сейчас, после всего сделанного, я признавала, что он был по-прежнему красивым, статным, забавным. И до тошноты отвратительным.

Когда водитель понял, что я поеду одна, и та ругающаяся парочка не имеет к нам никакого отношения, то, наконец, завел мотор. В феврале все города одинаковы. Одинаково унылы и некрасивы. Вереница лысых деревьев замелькала по правую сторону от меня, сплетаясь в невнятное серое месиво.

Мы проехали половину пути, когда я вдруг поменяла в приложении конечную цель. Мне не нужно было домой. Не сейчас.

Телефон таксиста пикнул, отображая новые координаты. Водитель в легком недоумении вскинул брови и взглянул на меня через зеркало заднего вида:

— Могли бы просто попросить…

Нет, не могла, потому что теперь я, наконец, последовала совету Иры и молчала.

Машина затормозила прямо перед воротами Мельницы. Кажется, водитель пожелал мне хорошего дня, но я совершенно его не слушала. Выскочила на дорогу, с силой хлопнув дверь за собой, параллельно отметив, что черная "Инфинити" припаркована на привычном месте. А значит Игнатов в офисе.

Я перевела дыхание и шагнула вперед. Из курилки доносились женские голоса, весело щебечущие о своём. Кажется, меня кто-то окрикнул по имени. Брикс, несомненно, это была она, кинулась было следом, но затормозила на выложенной булыжником дорожке, когда поняла, что я не остановлюсь.

В холле меня встретил неизменный дядя Гриша, в теперь уже неизменной толстовке, что я когда-то выменяла на старый пиджак из ГДР. Он по-прежнему смотрел сериалы на рабочем месте и все так же с подозрением относился к каждому сотруднику Мельницы.

Кажется, он поздоровался и снова завел свою песню о пропавших ложечках.

Кажется…мне все это просто кажется…

Каблуки туфель цокали по плитке, эхо моих шагов разлеталось по коридору, отчего казалось, что здесь марширует целая рота солдат. Но это была всего лишь я — испуганная, потерявшая себя женщина, которая решилась на немыслимое.

— Яна, у Виталия Геннадьевича конференция, подожди, пожалуйста, в холле, — из-за стойки наперерез мне выскочила секретарь Ира. Но я оттолкнула ее в сторону, когда та решила перегородить мне проход в кабинет.

Игнатов сидел в своём кресле спиной ко мне и о чём-то говорил по телефону. Он вздрогнул и обернулся назад, услышав поворачивающийся в замке ключ. Нам не нужны свидетели.

Тень беспокойства мелькнула на его холеном, выточенном из камня лице.

— Я перезвоню, — сухо произнес он и нажал отбой. — Яна, что-то случилось? У нас было назначено?

Он проследил за моими руками и замолчал. Пуговицы шубы одна за другой щелкали под пальцами, пока леопардовый мех не упал на пол. Я на ходу развязала пояс платья кимоно, хотелось скинуть с себя одежду, будто та была пропитана ядом и медленно убивала меня. Ткань заструилась по ногам, последовав вслед за шубой. Но я этого уже не замечала.

Заведя руку за спину, я пыталась расстегнуть замок бюстгальтера. Непослушные пальцы цеплялись за тесьму, но не могли нащупать крепление. Чертово белье, можно же было его не надевать…

Я выругалась и испуганно перевела взгляд на Виталика. Никогда до этого я не позволяла себе так выражаться при нем, и вероятно сейчас он разочарован. Но нет… Игнатов оказался ближе, чем я думала. Он незаметно подошел вплотную ко мне и, коснувшись рукой подбородка, поднял мое лицо вверх. Наши глаза схлестнулись, и я увидела застывшие в его взгляде вопросы. Там было что угодно — удивление, сочувствие, желание — но только не разочарование.

Он не понимал, что происходит, и как нужно реагировать. А я не могла ему объяснить.

К черту! Я встала на цыпочки и, схватившись за воротник пиджака, потянулась навстречу губам Виталика. Тот жадно приник ко мне, обхватил руками и прижал к себе, так близко, что между нами практически не осталось воздуха. Его горячая кожа обжигала мою мертвецки холодную, но именно это наконец дало понять, что я живая. Дышу, чувствую, ошибаюсь. Господи, я постоянно ошибаюсь!

Игнатов прервал поцелуй и накрыл мои ладони своими, когда я попыталась расстегнуть пуговицы на рубашке.

— Яна, не думаю, что здесь и так…что это хорошая идея.

Я чуть не заскулила от разочарования и обиды. Почувствовать себя отвергнутой, прямо сейчас, вероятно это меня добьет. Я видела плещущееся в его глазах желание. Я чувствовала желание в его напрягшемся как струна теле. Я знала, что он хочет меня, но не сделает первый шаг, потому что…

— Пожалуйста, — едва слышно прошептала я.

И зажмурилась, когда почувствовала его легкие невесомые поцелуи на моих веках, щеках, лбу. В этом больше не было похоти. Только нежность. Игнатов подхватил меня на руки и понес в сторону дивана, не говоря при этом не слова.

Все произошло молча. Жадно. Быстро.

И именно так, как мне было нужно.

— Что означает твоя татуировка? — его пальцы провели по контуру ключа на ключице.

Ключ на ключице — только сейчас я заметила, до чего это забавно звучит. Я тихо хихикнула, опустив лицо в его плечо.

От Игнатова пахло чем-то теплым, древесным. Новый непривычный аромат и близость мужчины кружили голову. Все это было так необычно, так пугающе, что захотелось ущипнуть себя посильнее, чтобы убедиться в том, что не сплю.

Я слегка коснулась рукой мышц на его груди, провела пальцами вниз по животу и остановилась в районе паха, не совсем представляя, что делать дальше. Чувство неловкости стало почти осязаемым.

Виталик перехватил мою руку и завел себе за спину, оставив мои попытки к заигрыванию.

— Татуировка, — строго повторил он, — давно она у тебя?

Я кивнула.

— Расскажешь, что она значит.

Снова кивок.

— Расскажешь, что у тебя с Олегом?

На этот раз мне понадобилось несколько секунд, чтобы обдумать ответ. Во взгляде Виталика полыхнула обида, когда я в очередной раз качнула головой. Я почувствовала, что его большое сильное тело напряглось, как натянутая тетива и увидела, как изменилось выражения лица. Больше не было в нем ни недавней нежности, ни страсти.

— Через полчаса я должен ехать на переговоры, я вызову тебе такси.

И хоть это не звучало как вопрос, я все равно замотала головой. Не уеду, пока не спрошу главное.

— Виталик, мне очень трудно говорить, и это не потому что с тобой что-то не так, а просто…я такая, — мои пальцы сами собой принялись суетливо поглаживать его спину. — За последние месяцы я так часто слышала, что плохая, что и сама поверила в это. И не переживу, если вдруг расскажу все тебе и увижу, что ты…что тоже…понимаешь?

— Стараюсь понять, но не выходит.

— По крайней мере стараешься, я ценю это, правда. И хоть я не совсем в том положении, чтобы спрашивать, все-таки спрошу, потому что не хочу вешать на себя ярлык той, кто спит с чужими женихами. Ну, или…короче, — я нервно кашлянула, пытаясь подобрать слова: — что у тебя с Катей?

— Мы работаем вместе, — осторожно ответил Игнатов и внимательно посмотрел на меня. В его глазах читалось удивление.

— И все? — не сдавалась я.

— Да. Катя моя правая рука и прекрасно справляется со своим функционалом.

— Но, прости за навязчивость, вы встречались?

— Да.

— А теперь не встречаетесь?

— Яна… — он подмял меня под себя и навис сверху. Мы с Олегом никогда не разговаривали после секса и все, что происходило сейчас, казалось мне неправильным. Но таким приятным. Руки непроизвольно обвили шею Игнатова, я провела пальцами по коротким жестким волосам на затылке, наслаждаясь его реакцией. Он потянулся назад и боднул головой мою ладонь, как гигантский кот. Разве что не урчал от удовольствия. Виталику нравилось все, что я делала, и я сама ему тоже нравилась. И это чувство опьяняло.

Меньше всего сейчас хотелось говорить о Кате, и все же я не могла остановиться.

— Когда вы расстались? — как бульдог я вцепилась в жертву и не отпускала, пока не догрызу последнюю кость. Виталик сокрушенно вздохнул, сел рядом и ответил:

— На корпоративе.

Мои глаза расширились от удивления, он тотчас заметил эту реакцию, потому что добавил:

— Извини, но я не посчитал нужным сообщать тебе о своих взаимоотношениях с Катей. Мужчины о таком молчат, — в тоне звучало недовольство. Кажется, Виталик намекал на причины, по которым он не успел или не захотел рассказывать о своем разрыве. На меня то есть. Непрозрачно так намекал, толсто. Но меня это не смутило.

— Прямо на корпоративе? Так же можно до слез довести.

— Почему можно? Она и впрямь плакала. Я отвел ее в уборную и оставил там, чтобы Катя, смогла успокоиться, привести себя в порядок. Да и просто, чтобы никто не видел ее в таком состоянии, это же Катя…всегда держит марку.

Я недоверчиво посмотрела на Виталика, который уже успел накинуть рубашку на себя. А сама вспомнила, в каком состоянии встретила Гобру в туалете. Потерянная, со смазанным макияжем и распухшими от слез глазами. Тогда уже все произошло, но она ни о чем мне не сказала. Какая выдержка.

— Как жестоко, — задумчиво заметила, пока Виталик застегивал пуговицы рубашки. Сидя на диване, я наблюдала за тем, как его хищный силуэт передвигался по кабинету в поисках нашей одежды. Мягкие кошачьи повадки не вводили в заблуждение — сожрет. Найдет, поймает и сожрет.

— Жестоко было бы тянуть дальше. И вообще, — на секунду Виталик остановился и внимательно посмотрел на меня: — во всем виновато твое чертово платье. Ты же фактически исполнила мою мечту двадцатилетней давности. Я получил Джессику Рэббит, только лучше. И когда ты пришла в ресторан, стало понятно, что с тобой я быть не могу, а с ней уже не хочу.

Он бросил взгляд на часы, и выражение его лица сменилось с лирического на суровое:

— Нужно выезжать через пять минут, тебя подвезти?

Встав на цыпочки, я едва коснулась губами его щеки и прошептала, радуясь, как быстро Виталик откликнулся на ласку и обхватил меня руками:

— Ты и так опаздываешь, я лучше на такси. Я позвоню тебе, хорошо?

И хоть меня совершенно не волновали офисные сплетни, вышли мы по отдельности. Я первой выскочила из кабинета и, не глядя в сторону секретаря, шмыгнула по коридору к посту охранника. Но там, остановившись под зеленой вывеской EXIT, стало понятно, что такси придется отменять.

Потому что я получила ответы не на все свои вопросы. По знакомой, истоптанной тысячу раз лестнице, я быстро поднялась на второй этаж и толкнула вперед дверь. Мой стол остался пустым, зато над другими двумя склонились женские профили: Сашин и Катин.

— Выйди, — без каких-то предисловий начала я. Обе женщины вздрогнули, и недоуменно уставились в мою сторону.

Гобра не зря получала свою зарплату. За такой стратегический талант можно и переплатить. Ей понадобилось не больше пяти секунд, чтобы понять, зачем я пришла. Глаза ее вспыхнули от неконтролируемой ярости, но внешне Катя оставалась спокойной. А я снова позавидовала такой поразительной выдержке.

— Саша, выйди, пожалуйста, — ровным тоном произнесла она.

Сашенька нехотя подчинилась. Медленно, будто сила притяжения ощутимо тянула ее назад к стулу, та поднялась и направилась в сторону двери, одарив меня злорадным взглядом на прощание.

Готова поспорить, милашка уже смаковала, как меня размажут по стене и какой фурор произведет эта сплетня в курилке. Эх, Сашенька, не на ту лошадку ставишь. В отличие от бывшей начальницы, мне было за что бороться.

Стоило коллеге покинуть кабинет, как Гобра подобралась, а воздух вокруг нее загудел от напряжения. Мы внимательно смотрели друг на друга, будто изучали, выискивали слабые места в броне соперницы, чтобы одним точечным ударом выбить из нее дух.

Та начала первой:

— Яна, тебе не кажется, что ты зачастила к нам в Мельницу. Или у тебя дела так плохи, что думаешь вернуться назад? Зря, мне больше не нужен ассистент.

В голове поочередно вспыхивали разные слова, способные, наконец, выстроиться и составить идеальный ответ в гадюкином стиле. Острый, дерзкий, до обидного тупой.

В этот словесный пинг-понг можно играть вечно: она говорит, я отвечаю, она отбивает, я парирую. Собеседник закатывает глаза и выжатой тряпочкой сползает на пол. Такая вот игра, только мне уже порядком надоели игры. И поэтому я спросила в лоб:

— Как на тебе оказалось кольцо с тюльпаном?

Уголки ее рта резко поехали вниз, будто невидимый кукловод отпустил ниточки, взгляд при этом стал стеклянным. Катя непонимающе посмотрела на меня и пару раз хлопнула глазами с неестественно длинными ресницами. Ну, точно как кукла. Она готовилась к разговору, но не ожидала, что он начнется именно так — без прелюдий, с разбега прямо в лужу.

Повторюсь, Катя была отличным стратегом, но при этом оставалась женщиной. Той, кто не сможет забыть, что ее отвергли.

Я видела следы борьбы на ее лице, Гобре понадобилось несколько секунд, чтобы снова взять себя в руки.

— Ты же знаешь, Виталик подарил, красивое, правда? — не смотря на непробиваемую маску, голос выдал Катеньку. Ей было страшно. Она до того испугалась, что готова была сбежать вслед за Сашенькой.

Вспомнив о последней, я поднесла палец к губам, и не глядя на дверь, дернула за ручку. Ойкнув от неожиданности, бывшая коллега выпрямилась и залепетала что-то про телефон, который забыла в кабинете, а потому вернулась назад. Только вот мы обе прекрасно помнили о тайной страсти бедняжки — подслушивать, разнюхивать и сплетничать. Катя испуганно перевела на меня взгляд, пытаясь вспомнить, что она сказала, и как это можно было интерпретировать. Выглядела начальница жалко.

— Саша, — нарочито ласково произнесла я, — пожалуйста, спустись вниз, принеси нам с Екатериной Сергеевной кофе. Американо и…напомните, какой вы пьете?

— Капучино.

— Но Екатерина Сергеевна, — начала было сопротивляться Сашенька, обиженная, что пропустит самую свежую, самую сдобную серию этого офисного мыла.

— Саша, принеси нам кофе, — повторила Гобра, и по тону ее голоса стало ясно: этот раунд она проиграла.

— Кольцо, — напомнила я, когда мы остались наедине.

— Может, присядешь? — объемное шерстяное платье Кати, в котором так уютно кутаться перед камином и читать книги про любовь, на глазах превращалось в колючий терновник. Руки бывшей начальницы едва заметно заскользили по горловине, оттягивали ее в сторону, словно она задыхалась. Справившись, наконец с нервами, она опустила ладони на стол перед собой и произнесла: — На самом деле я тебе ничего не говорила, ты сама подумала, что мы женимся, я просто не опровергала.

В голове мало что сохранилось из того дня. Ни единого слова, только эмоции. В числе которых боль, ярость, обида, тоска и надежда. Такой вот винегрет. Я бы не вспомнила, что на самом деле сказала, а о чем промолчала Гобра, даже если бы от этого зависела жизнь моих детей. Ничего. Только густой белый туман как на концертах Пугачевой.

— Как оно оказалось у тебя? Где ты его взяла? — не сдавалась я.

— Лежало в сейфе, — прошептала Гобра, — я искала контракт, а там побрякушки, часы Ролекс и кольцо это уродское. Я его примерила, посмотреть, может оно на пальце лучше смотрится, а тут ты…

— А зачем хранить такие вещи на работе, — спросила себе под нос, но Катя все равно услышала.

— У Игнатова в квартире ремонт, что-то сносят и переделывают, вот он и забрал из дома ценные вещи. Тут же охрана, а там сейчас проходной двор и пыль везде.

Я внимательно посмотрела на ту, что когда-то была моим худшим ночным кошмаром. И поняла, что давно уже не боюсь Гобру. Маленькая, нахохлившаяся, как воробей на своем кресле, она могла вызвать во мне жалость. И я бы давно отстала от такой же обиженной, как и я женщины, если бы не одна мысль.

Катя откуда-то знала про мой развод. Олег был прекрасно осведомлен о моей работе. И все это не походило на совпадение, а складывалось в неприглядную, мерзкую картину.

— Как Олег нашел тебя, — наконец спросила я: — или ты сама додумалась позвонить ему?

Катя дернулась, как от удара плеткой и резко откинула голову назад. В ее глазах блестели слезы, такие искренние, такие чистые, что любой из мужчин забыл бы о ссоре, кинувшись утешать страдалицу. Как хорошо, что на меня такое не действовало. Наоборот, еще больше обозлил прием, которым я очевидно не владела. Плакать, чтобы получить желаемое, чтобы тебя окружили заботой, защитили — неподвластная мне магия. И было бы здорово уметь также, и прийти к Виталику, и, наконец, попросить о помощи. Когда-нибудь…в одном из параллельных миров.

— Саша скоро вернется, — зло напомнила я. Мысль о том, что я до тупого не умею притворяться и выглядеть слабой — ранила. И потому хотелось задеть Катю в ответ.

— Он сам позвонил, не мне…этой, — она коротко кивнула в сторону пустого кресла, — вы же общались раньше, твой муж был уверен, что вы даже подруги. Ну и потом, встретились, просто поговорили. Он в основном рассказывал и почти не задавал вопросов. Между прочим, у тебя отличный мужчина, Яна, ты просто идиотка, что бросила его.

Мозг зацепился за слово «бросила». Разумеется, Олег рассказывает всем какую-то свою, альтернативную версию нашего разрыва. И вот сейчас, глядя в наполненные слезами глаза Кати, я видела в них осуждение и непонимание. Стоит запомнить это выражение и постараться привыкнуть к нему, потому что все вокруг, все, считавшие нас идеальной парой, именно так и будут смотреть на меня.

Недоуменно.

Брезгливо.

Мне захотелось поскорее покинуть постылый кабинет, потому что больше не о чем было говорить. И делать тут тоже было нечего, нужно скорее домой: к детям и белой елке, которая уже стала мне родной.

Я почти закрыла за собой дверь, как вдруг вспомнила еще кое-что:

— Тогда в аэропорту, вы же уже не были вместе, зачем ты разыграла весь этот спектакль с обещанием и прочее?

— Потому что ты наивная дура, — прошипела Катя мне в спину. Вздрогнув от того, как резко зазвучал ее голос, я обернулась и увидела перед собой прежнюю Гадюку. Она быстро взяла себя в руки и сейчас передо мной сидела собранная, напряженная женщина с колючим сканирующим взглядом: — Ты бы видела себя со стороны, Яна. Ребенок лучше прячет эмоции, ей богу. Я все поняла там же на корпоративе… да что там, весь офис все понял. А дальше…я просто взяла с тебя слово, зная о твоей патологической честности. Ты же…непробиваемая просто! Тебя макнули, а ты и рада.

Я поежилась от ощутимой волны злобы, накатившей на меня. Гобра дрожала от ярости и если бы не кабинет, то давно вцепилась длинными когтями мне в шею. Инстинктивно я шагнула к выходу, но что-то побудило меня спросить:

— А ты не боишься, что я все расскажу Виталику?

— Ты? — искренне удивилась Катя, — не расскажешь. В тебе просто этого нет. Будешь молчать, ты же у нас благородная.

Я с отвращением посмотрела на величественное, как у греческой статуи лицо. Гобра была до одури красивой снаружи и абсолютно гнилой внутри. Но как ни странно, ни это, ни осведомленность Олега о моей жизни, ни даже сплетни за моей спиной больше не волновали. Вокруг меня разливалась всепоглощающая пустота. Вакуум.

— Мне тебя даже жаль, — только и смогла произнести я.

— Лучше себя пожалей, — выплюнула гадюка на прощанье.

— А мне и себя жаль. Нас обеих изрядно помотало. Только вот я смогла остаться человеком, а ты, — я выразительно посмотрела в ее холеное лицо: — увы. Не получилось.

И ушла, навсегда закрыв для себя эту дверь.