Глава 10

Тем вечером я решилась разобрать елку. В конце концов, это было не смешно. Почти середина февраля, вот-вот отгремят залпы из пены для бритья, и на город спустится лавина мимозы и сертификатов в парфюмерию, а у меня дома она — лесная мать его красавица перемотанная гирляндой как мумия бинтами. Хватит. Если затяну еще немного, то оставлю елку до следующего Нового Года, а это уже ни в какие ворота.

И только я сняла с макушки звезду, как раздался телефонный звонок. На дисплее высветилось имя генерального. Я обвела взглядом комнату в жалкой попытке найти причину, по которой можно не брать трубку. Увы, нельзя игнорировать разговор с деловым партнером, потому что у тебя елка не убрана и двухдневный чай на столе…остыл…и вот-вот заплесневеет. Придется работать, не смотря на усталость и позднее время. Я постаралась собраться с мыслями и даже отрепетировала приветствие, чтобы начать и перехватить на себя инициативу, но…

— Аллоэ-арбуэ, полёт нормальный? — Робертович определённо переобщался со своим другом Серпантином и теперь во все старался ему подражать. — Птенчик мой, скажи «курлык», если ты меня слышишь!

— Курлык, — смиренно повторила я, сжимая стеклянную звезду в руках.

Голос генерального звучал до противного радостным, а фоном доносилась легкая музыка и звуки прибоя. Все как в рекламе шоколада. Я перевела взгляд на белоснежную елку и представила себя сейчас где-то на Мальдивах. Без забот, без проблем, без денег, зато загоревшую и с детьми. Очередное распоряжение шефа оборвало мои фантазии, не дав досмотреть кино до конца.

— Януся, ластонька моя, даю команду на неделю, подготовь документы на нашу фирму. Когда вернусь, нужно будет прошерстить телефонную книгу и, наконец, скинуть балласт.

— Куда скинуть…зачем скинуть, — не поняла я.

— Фир-му, — по слогам повторил Робертович, — надо будет продать, деньги поделить и разойтись как цыплята из насеста: ты на суп, я курочек топтать. Поняла?

— Не очень.

Земля медленно уходила у меня из под ног. Оглянувшись в поисках какой-то опоры, я нашла кресло и не грациозно плюхнулась вниз, прямо в коробку для украшений.

— Твою ж… — выругалась я, поняв, что расплющила плотный картон до состояния лепешки. Впрочем, в ту минуту меня волновало другое: стремление генерального продать фирму. Мое единственное место работы, то самое, за которое я буду держаться зубами на следующем суде. И если меня размазали в прошлый раз, то что будет сейчас, когда я предстану перед Олегом еще и безработной. Боже, какой кошмар…

— Что там у тебя происходит, — забеспокоился шеф, — ты чего пропала? Улетела на Юг?

— Почти, — мой голос сорвался на противный визг, — Артур Робертович, скажите, почему вы не хотите больше заниматься нашим проектом?

— Устал, Януся. Не тяну.

Он театрально вздохнул, а я поблагодарила небеса и законы физики за то, что люди до сих пор не изобрели телепорт. Иначе бы я перенеслась к нему на острова и задушила гада голыми руками.

«Молился ли ты на ночь, Дезде-хряк? Так и не надо, уже не поможет», — и хрусть прямо по плешивой тыковке.

Говорить о том, что генеральный в принципе не занимался делами фирмы, и всю работы выполняла я — бесполезно. Все равно не поверит. Кто ж докажет, что он деятельно жрал конфеты из вазочки, пока я обзванивала новых клиентов и искала проекты. Я сама себе не верю, потому что такая умница как Яна Птаха не могла связаться с таким раздолбаем как наш генеральный, чтоб его русалки в океан утащили.

— Артур Робертович, — вежливо начала я, — такие решения не принимаются сгоряча, нужно все обдумать, обсудить? В конце концов, это и меня касается тоже.

— Что обсуждать, пингвиненок мой? Все в глубокой жопе. Вот не зря я тебе говорил, не связывайся ты с Валерчиком, он же псих, да кто старика послушает. Теперь мне расхлебывать, а у меня, между прочим, сердце.

«И голова без мозгов», — мысленно добавила я. Но вслух произнесла другое:

— Вы очень несправедливы к Валерию, у нас наметился колоссальный прогресс, на неделе завершим съемки фильма и начнем прогрев аудитории.

Врала я лихо. Ни о каком финале и речи не было, а старый забулдыга срывал мою работу, придумывая все новые каверзы. И вот этот балаган — единственное, за что я держалась перед разводом.

Моя фирма. Мое дело. Настоящий офис и живой клиент. Если у Карнавала не попросят справку из психушки, то может мне даже поверят.

— Януся, у меня тут омары, отключаюсь на важное дело. Кстати, ты ела омаров? Рекомендую, очень вкусно. Вот прям сейчас иди и поешь. А потом готовь документы. Обнял.

Я ошарашенно смотрела на погасший экран телефона. От таких объятий сдохнуть можно, особенно от последствиях, к которым они привели. Продавать фирму нельзя ни в коем случае. Эта нулевая сделка, от которой я потеряю и деньги, и статус. В голове роились идеи, они как голодные муравьи, хаотично появлялись и пропадали, так и не успев оформиться в что-то приличное.

Серпантин…Моя последняя надежда на то, что можно все решить миром.

Я снова включила телефон и быстро нашла аккаунт Валерчика.

От увиденного хотелось застрелиться. Какой-то клуб, какая-то музыка, танцы несвязные. На рокере стриптизерские сапоги на шпильках сорок пятого размера, где он их только нашел. И прочее, прочее, прочее, что уже не должно было меня удивлять, но почему-то все еще удивляло.

Дверь комнаты скрипнула, и на пороге показалась Клара Гавриловна.

— Уснули, — прошептала она, — там Миша стих не выучил, ты знала?

Я кивнула, слабо представляя, о чем говорила свекровь. Но разбираться еще и со школой не было сил.

— А ты чего спать не идешь, елку разбираешь?

Я снова кивнула и, переведя взгляд на наш хвойный тотем, махнула рукой. Когда-нибудь потом, но точно не сегодня.

На коленях сиротливо лежал телефон и оттуда, словно из ведьминого котла выглядывала чертова морда с рогами и копытами. Серпантин горланил песни, поднимал тосты и посылал всех на…Первомай. Витиевато и даже красиво.

— А это Валера? — оживилась моя свекровь, — Как-же, помню. Знаешь, в мое время он пел очень лиричные песни.

— Да ну, — не поверила я, — что-то ни одну не слышала.

— Так ты тогда пешком под стол ходила, а мы…под гитару. Вот знаешь, было в нем что-то волшебное, неудержимое. А потом в Москву уехал, стал совсем знаменитым и… пропал. Талант он так хрупок в неотесанных руках, был самородок и вот, сломался.

Я с удивлением перевела взгляд на свекровь. По ее невозмутимому лицу было понятно — не шутит. То есть тюкнулась головой на самом деле.

— Клара Гавриловна, — осторожно позвала я, — так он же того, просто псих.

— И очень напрасно ты так говоришь. Это у него женщины порядочной не было. Некому было воспитать.

— Ну, вы бы и занялись, пропадает самородок — пошутила я.

Но она не оценила юмора, а наоборот, искренне смутилась и, отвернувшись в сторону, принялась раскладывать на гладильной доске постиранные вещи. Я следила за тем, как ловко мелькали ее руки, думая, что в словах свекрови был свой смысл. Это конечно глупо, но может…

— Яна, ты куда, ночь на дворе, — воскликнула Гавриловна, когда я кинулась в коридор за шубой.

Я с надеждой посмотрела на нее и произнесла:

— Кларочка Гавриловночка, я туда и обратно, отпустите я?

— Да я тебе не мамка, чтобы контролировать, просто скажи, куда?

— На воспитательные процедуры, — крикнула из тамбура и хлопнула дверью, так и не дождавшись ответа.

В ночном клубе было темно, громко, душно. Из-за спертого воздуха и бьющих в нос ароматов пота и дешевого пойла, кружилась голова. Из динамика доносилась абсолютно бессвязная песня с минимумом слов, но крутым битом, под который танцевали на площадке.

Тут было до того плохо, что сразу захотелось домой. И даже не жаль потраченные на депозит пятьсот рублей. За некоторые цирковые представления можно и заплатить.

Гиппопотам за колонной что-то шептал пьяненькой косуле. Зайцы отчаянно дергались под музыку, ди-джей с длинной, неестественно вытянутой шеей очень уж напоминал жирафа, а всем этим управлял он — известный дрессировщик Валера Серпантин. Я снова обвела взглядом помещение и, наконец, увидела его. Старый рокер держал камеру на вытянутой руке и кричал что-то в экран, балансируя на колченогом стуле рядом с барменом. Музыканта, по традиции, облепили молодые люди разной степени…экстравагантности.

Я с ужасом наблюдала, как тщательно создаваемый мною образ остепенившегося мужчины летел на дно болота. Стук-плюх-бульк и все надежды на успешную работу красиво погружались в зловонную жижу под названием шоу-биз.

Ярость постепенно накрывала меня, и на смену апатии пришло желание разнести этот гадюшник к чертям. Едва контролируя себя, я добралась до барной стойки и с силой дернула расклешенную штанину Валерчика вниз.

— О, сладуся пришла, — радостно отозвался он, при виде меня. Его взгляд блуждал по моему лицу, пока, наконец, не сфокусировался на глазах: — ты такая миленькая, когда злишься. Скажешь деткам привет на камеру?

— Слезайте, нам надо поговорить.

— Не слезу.

— Немедленно слезайте.

— А не то что, Вадимовна, — он подозрительно точно назвал мое отчество, — пороть будешь? А ты сначала догони.

Валера показал мне язык и, перепрыгнув со стула на стойку, отскочил в сторону. Звонкий визг девочек с яркими волосами потешил самолюбие придурка, и тот галантно отвесил присутствующим поклон.

Клоун.

— Валерий…Александрович, я прошу вас, давайте, наконец, поговорим как взрослые люди.

— А я отказываюсь быть взрослым, — он поправил золотое боа, намотанное на талии, и крикнул бармену: — Шипа, мне как обычно!

Бармен залез под стойку, достал несколько пузырьков и смешал их содержимое в высоком непрозрачном стакане. Но только Серпантин потянулся к коктейлю, я перехватила его и грозно произнесла:

— Кажется, разговаривать по-человечески вы отказываетесь, может нужно ужраться как свинья, чтобы опуститься до вашего уровня и, наконец, понять, что вы вообще несете.

— Яна, не трогай, — грозно прошипел Валера и одним прыжком соскочил со стола.

Но было поздно. Зажмурившись и задержав дыхание, я в несколько глотков выпила непонятную жидкость, приготовившись ощутить, как тепло огненной меткой расползется по груди.

И…ничего.

Сладенькая водичка, на лимонад похожа. И апельсиновая долька на самом дне. Я непонимающе посмотрела на «Шипу» но тот лишь пожал плечами и отвернулся в сторону, демонстрируя абсолютное равнодушие к тому, что старый прожженный рокер приходит в клуб, устраивает пьяные пляски, а сам цедит…газировку через соломинку.

Кто-то резко выдернул у меня стакан из рук и, подняв взгляд вверх, я уперлась взглядом в кожаную рубашку с игривой вышивкой на груди «Валерчик — сладкий перчик».

От нелепости этого…стихотворения хотелось заржать, но Серпантин был явно не настроен на веселье.

— Отдай сюда. Нельзя брать чужие вещи, или тебя в детстве мама такому не учила? — Он досадливо поморщился, когда понял, что бокал оказался пуст.

Что-то заставило меня насторожиться. А именно: совершенно адекватный взгляд и на удивление…нормальный голос, без привычных кривляний и ужимок.

— Да вы не пьяный, — наконец догадалась я.

Но Серпантин больно дернул меня за локоть и пригрозил:

— Еще громче об этом закричи, совсем уже? Пьяный я…просто протрезвел быстро.

В голове начал собираться пазл, но картинка все равно не клеилась: лошадиные копыта, хвост русалки и башка трицератопса. Вообще не понятно, что, куда и зачем. И вдруг всплыла последняя деталь головоломки, да такая, что я радостно закричала:

— Шипа, как обычно! Как обычно, Шипа! Вы всегда тут пьете обычный лимонад! Вы не пьете алкоголь!

Серпантин зло полоснул по мне взглядом и отвернулся в сторону, чтобы уйти, но остановился, когда я воскликнула:

— Вы не алкоголик!

— Да закрой свой рот, — прошипел Валерчик и схватил меня за руку, чтобы вывести из клуба, — тише, можно?! У меня, в конце концов, репутация.

— Валерий Александрович, — я откровенно издевалась над сконфуженным дедом, пытаясь отыграться за все дни сорванной работы: — если вы скажете, что еще и не наркоман, то я даже разочаруюсь.

— Да наркоман я, — протянул он и неуверенно зыркнула в сторону, проверяя, слушают ли нас подпевалы из его свиты.

— Ага, називиновый, — хохотнула я, — у вас и тонометр в рюкзаке припрятан, а, признавайтесь?

— Яна…Вадимовна, хватит, — процедил Серпантин, стараясь незаметно вытолкнуть меня поближе к танцполу, туда, где никто не мог услышать, о чем мы говорим, — то, что вы сейчас увидели, не имеет ко мне никакого отношения. Просто у меня с утра голова болела, и давление, в общем, я просто не в форме, а друзья вот позвали в клуб.

— Какие друзья, Валерий Александрович? — Я выразительно кивнула в сторону барной стойки, никто даже не заметил нашего отсутствия, — вы о чем, вообще? Нет у вас никаких друзей, и карьеры больше нет, и песен, тоже нет. Есть только шоу и оно выстроено на вашей лжи. Ну, посмотрите мне в глаза, — я потянула рукав рубашки на себя, стараясь поймать растерянный взгляд музыканта, — вы же нормальный. Ну…интересный, конечно, но нормальный. Давайте будем работать, и я все сделаю, чтобы вы снова стали известным, как вы того и хотите!

— А если я не хочу?

— В смысле? — не поняла я.

— Пошла-ка ты вон, Вадимовна. — Зло процедил Серпантин и припечатал: — Самой умной себя возомнила? Думаешь, что все про всех знаешь, а сама…в своей жизни копошишься как дохлая рыба.

— Но я… — меня неприятно поразила перемена в лице Валерчика. Из сумасшедшего прокрастинирующего дедули он превратился в злобного суслика, с глубоко посаженными глазами и маленьким носом.

— На хер иди, чего не понятного?!

Собственно, все понятно. Диалога в таком состоянии не будет и это отчасти моя вина, не стоило задевать его самолюбие. И издевки мои, совсем на меня не похоже, будто в душном клубе специально распыляли что-то такое, чтобы люди вели себя агрессивно. Или на самом деле я недалеко ушла от Гобры и всегда была злой стервой, просто умело маскировалась? Понимая, что последнее слово останется за Валерой, я сдержанно кивнула, крутанулась на пятках туфель и зашагала в сторону выхода, повторяя известную фразу из фильма:

«Я не буду думать об этом сегодня, я подумаю об этом завтра».

Трезвый и вменяемый заказчик это спасение для работы, но теперь предстояло разобраться, зачем Серпантин так себя вел и чего вообще добивался. За размышлениями я не заметила, как надела шубу, вышла на улицу и даже достала телефон, чтобы вызвать такси, пока стояла в темном проулке за клубом.

И только гнусавый неприятный голос незнакомца снова вернул меня в реальность:

— Мамочка пришла за лялечкой? Или мамочка будет танцевать?

Передо мной едва держался на ногах долговязый парень с пустой бутылкой в руках. И все в его фигуре кричало о том, что стоит ждать беды.

Я опрометью глянула на экран телефона, чтобы увидеть маячок подъезжающего такси и с ужасом поняла, что так и не нажала кнопку «заказать». Просто не успела. Рассчитывать на помощь водителя бессмысленно, а значит нужно оценить обстановку и…бежать. Вот только как? По блеснувшим глазам незнакомца легко читалось нездоровая эйфория. Неестественный тик, блеющий голос, ломаные движения головы, то плавные, то крайне резкие — он явно что-то принял и теперь жаждал приключений.

Отступать было некуда, еще несколько шагов назад и спина упрется в кирпичную стену старого склада. В радиусе километра ни жилых домов, ни случайных прохожих, клуб располагался в промышленной зоне, где раньше стояли цеха мукомольного завода. И на помощь ведь не позовёшь — из-за громкой музыки, доносящейся даже сюда, мои крики попросту никто не услышит!

Тип сделал шаг вперед и пропищал что-то нечленораздельное. Звуки царапающего доску мела звучали ангельской трелью в сравнении с его голосом. Что-то тонкое, противное, больше похожее на ультразвук, чем человеческую речь. Я зажмурилась, как если бы смотрела страшное кино, но вонь нестираного белья убила последнюю надежду: незнакомец оказался совсем близко. От страха подкосились ноги, и я инстинктивно отступила назад — спина тотчас уперлась в стену, которая оказалась даже ближе, чем хотелось бы.

— Так мамочка будет танцевать, — прогнусавило нечто, отдаленно напоминающего человека почти у самого уха.

— Мамочка пришла, кого отшлепать, — вдруг пробасил другой голос из темноты.

Я распахнула глаза и испуганно вжалась в кирпичную вкладку. На своих каблучищах Валера выглядел настоящим исполином, а длинные развивающие волосы и макияж делали его образ по-настоящему демоническим. Свисающее до земли боа напоминало мохнатый хвост и только вышивка портила впечатление, добавляя прямому потомку Тьмы игривых ноток. Но в этой дыре собственный нос было не разглядеть, не то что какую-то там надпись на рубашке.

Серпантин схватил наркошу за шкирку и рявкнул что было сил:

— А ну пошел отсюда, пес!

Вышло очень по Д-артаньяновски. Звонко так, задорно, с огоньком. Впрочем, только я оценила отсылку к любимому фильму, пакостник же в ужасе вытаращил глаза и принялся крестить воздух:

— Изыди, Сатана — и, поняв, что это не работает, заверещал: — Именем моим изгоняю тебя!!!

Наконец Валера разжал пальцы, неделикатно уронив на асфальт придурка, и тот задом попятился в сторону дороги, не сводя с нас взгляда мутных глаз. Начитываемая им молитва звучала даже громче музыки со стороны клуба.

Постепенно мысль о том, что все страшное позади, стала доходить до меня. Сначала до головы, и только потом подключились остальные части тела. Обмякнув, я опустилась на бордюр как случайно забытый мешок картофеля. От пережитого страха все еще покалывало в ладонях и бешено стучало сердце.

— Шубу запачкаешь, — констатировал Валерчик, глядя на меня сверху.

— Плевать, — отозвалась я в ответ.

Тогда он опустился рядом, бережно перекинув золотое боа себе на ногу, чтобы не запачкать такое роскошество. Несколько минут мы молчали, каждому из нас было о чем подумать.

Я первая прервала тишину.

— Вы как тут оказались?

— Ты сумочку забыла, — и впрямь, только теперь я увидела в руке музыканта безразмерный шоппер с ключами и кошельком на самом дне, так деликатно названный словом «сумочка». Ага. Почти что ридикюль.

— Спасибо, — я кивнула в сторону сумки, — и за это тоже.

Серпантин ничего не стал говорить в ответ. Молча положил авоську мне на колени и поднялся:

— Ну, я пойду, а то у меня трансляция скоро.

Его статная фигура стала уплывать в сторону неоновой вывески: Белоснежка и семь кактусов.

— Скажите, — боясь передумать, я затараторила: — вам не надоело строить из себя больного маразматика, вы же…вы же нормальный?! Неужели вам это нравится, неужели не скучно?!

— Скучно? Да мне наконец весело! — Он развернулся и внимательно посмотрел на меня, будто раздумывал, стоит ли говорить дальше. И решившись вдруг произнес: — Когда умерла моя жена, то жить не хотелось. Просыпаешься утром, а мысли об одном, скорее бы заснуть и лучше, чтобы навсегда. А все это, — он неопределенно обвел дорогу рукой — по приколу. Новые люди, новые события, яркие цвета.

— Отчего она умерла?

Вопрос звучал бестактно, а ответ не изменил бы ничего, но я почему-то не смогла промолчать. Этот разговор как последняя деталь пазла, та самая, чтобы наконец собрать всю картину воедино. Боль в голосе Серпантина настолько разнилась с образом отвязного рокера, что было не ясно, кто сейчас передо мной. Из-за сизого тумана, нарушаемого редкими всполохами света со стороны клуба, я почти не видела его несуразную размалеванную фигуру, зато прекрасно слышала…человека. Уставшего и сломленного, но все еще живого.

— А отчего сейчас все умирают? — процедил Валера и добавил: — От рака.

— Мне жаль.

— Мне тоже.

Он вернулся и снова сел на бордюр рядом со мной. Осторожно, будто боясь спугнуть редкую птичку, я опустила голову ему на плечо и зачем-то сказала:

— Я развожусь с мужем.

Вот так. Неожиданно и неуместно, сидя на мокром асфальте возле заброшенного завода я призналась в том, что пугало меня больше всего на свете. Наконец сказала вслух. Не маме, не отцу, не Игнатову и даже не своим детям — а незнакомому музыканту, которого еще недавно ненавидела всей душой.

— Я развожусь, потому что мы перестали любить друг друга, и у нас не хватило смелости это как-то исправить. Мы оба, и он, и я.

Осознание того, что в нашем разводе была и моя вина — неприятно давило сердце. Как не по размеру надетые туфли, сжимало внутренности, так, что стало трудно дышать. Отстранившись от Серпантина, я закрыла ладонями лицо. Плакать, уткнувшись в кожаную рубашку — все равно, что ходить под дождем с вывернутым зонтом. Мокро.

— А что поделаешь, если и правда полюбил другую? Любовь она же, она побеждает все, — музыкант похлопал себя по карманам брюк, в надежде найти сигареты и досадливо хмыкнул. Его вид больше не вызывал во мне раздражения, передо мной сидел обычный уставший человек. И если бы от его действий не зависела моя репутация, мы могли бы даже подружиться.

— Олег угрожает, что заберет детей. У меня нет работы, вернее вся она связана с вами, Валерий Александрович. А исправлять ваши выходки это даже хуже чем не иметь работу вовсе, как только вас не полощут.

— Будешь меня отчитывать? — Зло огрызнулся старый рокер, и тон его голоса сразу перечеркнул мои надежды на мирное решение проблемы. Пытаться сблизиться с Серпантином настолько же глупо, как набить матрац взрывчаткой. Если не шевелиться, то можно спать и даже спина не заболит, но одно случайное движение и весь твой дом снесет взрывной волной к чертям.

— И не думала, — осторожно произнесла, развернувшись к Валерию. Где-то читала, что при столкновении с диким медведем, нельзя убегать, а наоборот, нужно пятиться спиной, чтобы хищник видел твое открытое лицо и руки. Я инстинктивно положила ладони на колени и широко раздвинула ноги и улыбнулась. Поза моя выражала честность и доверие, или походила на скрученного в конвульсиях паралитика, со стороны не понятно.

— Просто дайте мне сделать свою работу, за которую вы сами заплатили деньги. Единственное, о чем прошу: не мешайте, доверьтесь нам с Игнатовым. Он отличный специалист, чуткий, понимающий, надежный…

— Ты точно про того самого Игнатова говоришь? — с сомнением произнес музыкант. — Что-то мне он таким не показался, хмурый он какой-то, сладуся.

Я не знала, что ему ответить, а потому просто повторила, вкладывая в одно короткое слово всю усталость и боль последних месяцев:

— Пожалуйста…

Наша обочина будто попала во пространственную петлю. Музыка стихла, видимо ди-джей подбирал новый трек, свет неона резко погас, и улица погрузилась в непроглядную тьму. Я не видела лица Валеры, но чувствовала, как он напряженно думал, что делать дальше. Возможно, нахмурил лоб, и тяжелая складка некрасиво разрезала старческую кожу. А может снова нацепил на лицо маску и вот-вот начнет очередную игру. Я не знала, но изо всех сил надеялась, что старый рокер примет правильное решение, ведь теперь от этого зависела моя жизнь.

— Ладно, — нехотя произнес он и тотчас все звуки и цвета вернулись, погрузив нас с Валерой в невероятный хаос. Заиграла музыка, хохочущая толпа вывалилась из дверей клуба, чтобы подышать и охладиться, а вишенкой на торте этого безумия стал пятничный салют. Первый малиновый залп распустился на небе пышной астрой, красивым мертвым цветком, потянувшим вслед за собой весь букет.

— Как…странно, — произнесла я, любуясь этим несовершенным пейзажем.

— А с кем тебе изменил муж? — вдруг спросил Валера. Он нервно дернулся, всем своим видом показывая, что уже давно хочет уйти, но почему-то сидел рядом, задавал вопросы…

— Я застала его со своей подругой, представляете? Прямо на тепленьком.

На фоне огненных астр, память услужливо рисовала совершенно другие цвет — алые театральные розы, которые мой муж дарил Анфисе. Иногда она фотографировала букеты для инстаграма, а я, верная жена и клиническая идиотка, слала ей сердечки и восхищалась тем, как щедр новый Фисочкин ухажер.

Постепенно драматичное кино превращалось в ток-шоу на первом канале. Измена, алкоголик в завязке, дележ имущества. Не хватало только текста ДНК на отцовство и высокие рейтинги нам обеспечены.

— Ну чего ты, — Серпантин потрепал меня по голове, — плачешь что ли?

Плакала. Так глупо и неправильно продолжать сидеть здесь, на промерзшей земле и лить слезы по не сложившемуся счастью, но именно в этом я впервые нашла утешение. И плакала так громко, так искренне, словно вместе со слезами должна была уйти боль.

Старый музыкант обхватил и прижал меня к себе, чтобы хоть как-то унять нарастающую дрожь.

— А знаете, что самое ужасное? — всхлипнула я, — что наступит момент, когда все закончится. Я ведь очень сильно любила Олега, он был мой первый, и никого другого не искала. У нас была невероятная история, про такие говорят: легендарная любовь. Слышали? Но сейчас каждый из нас больно кусает другого, чтобы прям насмерть. Вы знаете, зачем мы это делаем? — Валера растерянно покачал головой, — вот и я не знаю. Но чувствую, что наша красивая история постепенно заканчивается, что ничего не осталось, даже простого уважения. И это страшно.

Я кожей почувствовала, как фигура Валеры напряглась, одеревенела. Одним резким движением он поднялся на ноги и сделал шаг в сторону. Сидя на бордюре, я не могла разглядеть его лица, и понять, что случилось, но следующая фраза ушатом ледяной воды выдернула меня обратно в реальность.

— Страшно, Яна, это когда твою любимую выписывают из больницы и говорят, что последняя химия сработала и есть тенденция к улучшению. И страшно слышать, как она звонит сестре, а потом дочери и плачет от счастья, потому что все уже позади. Зовет в гости, обсуждает дела, строит планы, на завтра, или может послезавтра, потому что сейчас она почему-то очень устала и должна отдохнуть. А ты знаешь, что ни черта уже не поможет, и врачи отпустили ее умирать, у тебя на руках, в вашей с ней кровати. Вот что страшно, сладуся. А все это, — он презрительно плюнул на асфальт и процедил: — белкины забавы.

Валера выпрямился и направился в сторону клуба, но через пару метров обернулся назад:

— Ехала бы ты домой, Вадимовна, спать пора.

Уже в такси, откинувшись на мягком изголовье, я прокручивала в голове страшные слова Серпантина. Из непоправимого только смерть, все остальное можно решить. Но ведь я не была мертвой, а наоборот, жила и мечтала прожить еще столько же, помноженное на столько же. И по-прежнему мечтала любить, растить детей, путешествовать, красить стены в модный цвет горчицы, ссориться по мелочам из-за пересоленных котлет и целоваться. Очень — очень долго, пока однажды не случится непоправимое.

Медленно, будто давая себе шанс передумать, я открыла вотс ап и написала сообщение:

«Однажды наше свидание сорвалось, но если ты решишься позвать меня снова, я буду рада».

Отправлено. Я недовольно уставилась в экран, перечитала написанное и выругалась. Какие-то неуместные заигрывания школьницы, когда давно пора во всем признаться. Второе сообщение выглядело так:

«Стоило сказать раньше, я разошлась с Олегом».

Отправлено. Волна недовольства прошлась по мне, заставляя изогнуться, как сломанная кукла. Ужасные казенные фразы, которые снова говорят только половину правды. Зачем это все, когда можно наконец сказать… И я сказала. В третьем и последнем СМС:

«Мы разводимся. Все очень непросто, но назад дороги нет».

Вот и все. Три короткие исповеди у меня на ладони. Я внимательно следила за тем, как одно за другим они загораются синим цветом. Значит, Виталик тоже не спит. Значит, теперь он все знает.

Сердце стучало так быстро, что на секунду показалось — от этих ударов можно сойти с ума. Стук раздавались в ушах, висках, груди и даже в подрагивавших в такт пальцах.

Закрыв глаза, я снова откинулась на спинку, плотно сжав телефон в руке. Ладонь была мокрой от пота, и мобильный едва не выскользнул, когда я получила ответ.

Мысленно уговаривая себя резко сдернуть пластырь и закончить эту пытку, я снова уставилась в экран:

«Завтра в районе двенадцать приеду к тебе. Ничего не готовь, еду закажу сам. Спокойной ночи».