Глава 17

Прошло три дня с момента, как Вердикт-Прайм скрылся за нашими кормой, превратившись в одну из миллионов сверкающих точек. Эти три дня на борту «Аквилы» пролетели в привычном уже ритме: ровный гул двигателей, монотонная вибрация палуб под ногами и мои новые, куда более обширные, обязанности.

Как же я была благодарна Корвелу за это «повышение». Теперь в моём подчинении было целых два человека из младшего технического персонала, которых капитан перевёл под моё начало. И если раньше я только мыла и готовила, то теперь я составляла графики, считала расходники, принимала решения и, самое главное, общалась с людьми. Пусть и немногочисленным, но своим маленьким коллективом. Это давало странное чувство нужности, принадлежности к общему делу, которого мне так не хватало.

О цели нашего путешествия Корвел рассказал мне на второй день, вызвав к себе в каюту. Его лицо было серьёзным, поза — собранной, голос приобрёл те самые, «капитанские», металлические нотки.

— Мы направляемся на переговоры, — сказал он без предисловий. — В нейтральный сектор, обозначенный на картах как «Зона Молчания». Речь идёт о судьбе целой планеты — Карбон-Прайм. Местное правительство решило оспорить свои договорные обязательства перед Империей.

Он пояснил, что император лично поручил ему возглавить переговорный процесс. Во-первых, «Аквила» была ближе всех к конфликтной системе. А во-вторых, и это было главным, присутствие Легионера на таких переговорах — это весомый аргумент. Оно недвусмысленно давало понять всем участникам, насколько серьёзно Имперский трон воспринимает ситуацию и как далеко она может зайти, если дипломатия не сработает.

Признаться, мысль о том, что наш корабль может стать эпицентром межпланетного конфликта, пугала до дрожи. Особенно после того, как Корвел сухо добавил, что встреча будет проходить прямо на борту «Аквилы». «Так безопаснее и проще контролировать все аспекты», — заявил он, и с этим нельзя было не согласиться. Но от осознания, что в наши скромные, хоть и просторные, коридоры вот-вот ступят люди, решающие судьбы миллионов, по коже бегали мурашки.

Желания участвовать в подобном, даже в качестве главного по бутербродам, у меня не было никакого. Тревога скрутила желудок в тугой узел. Как-то быстро я начала считать Аквилу своим домом и беспокоиться за неё.

И вот сейчас, спустя три дня полёта, эта тревога немного притихла, уступив место мимолётному умиротворению. Смена закончилась. Я отпустила своих помощников, поблагодарив их за работу. Наступил мой любимый час на корабле — час абсолютной тишины.

Корабль жил своей жизнью, но здесь, в комнате отдыха, было пустынно и тихо. Основной экипаж был на своих постах, те, кто не задействован, — отдыхали в каютах. Я осталась одна.

Я сидела на мягком диване, поджав под себя ноги, и смотрела в огромный, во всю стену, иллюминатор. Передо мной простиралась величайшая из картин — бескрайняя, бездонная чернота космоса. Она не была пустой. Она была живой. В бархатной темноте, как россыпи самоцветов, горели далёкие звёзды. То тут, то там проплывали причудливые туманности, похожие на размытые акварельные мазки — сиреневые, изумрудные, золотые. Иногда совсем близко, с грациозной неспешностью, проплывал астероид, на мгновение пойманный светом наших прожекторов, и тогда можно было разглядеть каждую его трещину, каждый шрам, оставленный случайными столкновениями.

Как же мне нравилось это! Эта космическая медитация. Это чувство одновременно полного одиночества и невероятной связи со всей вселенной. В такие минуты не было ни загадочных меток, ни угроз переговоров, ни тоски по дому. Была только тихая, всепоглощающая красота и гулкий покой.

Тишину нарушил едва слышный шипящий звук раздвигающейся двери. Я не обернулась. Мы с помощниками ещё не успели как следует согласовать график и вывесить четкое расписание работы комнаты отдыха. Чтобы сделать это грамотно, нужно было лучше изучить распорядок дня на корабле, привычки каждого члена экипажа, понять, в какое время кому удобнее всего приходить. Пока что этот вопрос висел в воздухе, и кто-то мог запросто заглянуть сюда не вовремя. Но мне сейчас так не хотелось ни с кем говорить, отрываться от созерцания. Это зрелище будто гипнотизировало, не отпускало.

Краем глаза я заметила, как вошедший направился к барной стойке. Послышался мягкий стук поставленного на столешницу подноса, тихий звон стекла. Кто-то явно собирался что-то приготовить или налить. Я продолжила смотреть в иллюминатор, делая вид, что не замечаю ничего, уткнувшись носом в холодное стекло и следя за проплывающим вдали сияющим облаком космической пыли.

— Совсем не хочешь идти отдыхать? — послышался знакомый низкий голос. От этого звука разлилось приятное, согревающее тепло.

Не знаю почему, но после нашего недельного сожительства на «Вердикт-Прайм» и нашего общения, которое во вторую половину недели окончательно перешло на «ты», я, кажется, начала привыкать к этому холодному человеку. К его компании, от которой мне становилось теперь, наоборот, спокойно и приятно, а не страшно, как в первые дни.

— Ну, раньше я не могла вот так просто сидеть и видеть всю эту красоту, — честно ответила я, всё ещё не отрывая взгляда.

Позади послышался плеск наливаемой жидкости — явно в два бокала, судя по паузам. Потом тихие, почти бесшумные шаги за моей спиной. Он остановился справа от меня и молча протянул один из бокалов.

Я наконец оторвалась от космического представления и повернулась к нему. В его руке был высокий бокал с искрящимся золотистым напитком, в котором танцевали крошечные пузырьки. Я взяла бокал, и наши пальцы едва коснулись. От этого легкого прикосновения по коже снова пробежали знакомые мурашки.

— Спасибо, — прошептала я и подняла на него глаза. После взяла бокал с прохладным напитком.

Корвел молча отхлебнул из своего бокала, его взгляд был устремлён в ту же бесконечность, что и мой секунду назад.

— Небось, адмиралы и послы не пьют ничего крепче минеральной воды с пузырьками перед переговорами? — рискнула я пошутить.

Он фыркнул, коротко и почти неслышно.

— Адмиралы пьют то, после чего их совесть засыпает, переставая напоминать о принятых ими решениях. А послы пьют то, что им наливают, улыбаясь во все тридцать два зуба. Я же пью то, что считаю нужным. И когда считаю нужным.

— Ага, — кивнула я. — То есть правило «сухой закон накануне битвы» — это не про вас.

— Правила, — произнёс он, и в его бархатном баритоне послышалась привычная стальная нотка, — это для тех, кто сомневается в своей победе. Я не сомневаюсь.

— Ну, тогда за вашу уверенность, — подняла я свой бокал в импровизированном тосте.

Он слегка наклонил свой в ответ, и мы оба отпили. Напиток оказался игристым, с приятной горчинкой и долгим, тёплым послевкусием.

— А ты? — неожиданно спросил он, всё так же глядя в иллюминатор. — На Земле, перед своими… «битвами» с капризными клиентами, что пила?

Вопрос застал меня врасплох. Я повела плечом, пытаясь найти лёгкий ответ.

— Ой, да что там пить-то… Крепкий чай, в основном. Иногда кофе, но от него потом руки трясутся, а тарелки носить — не самое подходящее занятие с трясущимися руками. Бывало, конечно, после особо адской смены… — я замялась, но он молча ждал, и это молчание было ободряющим. — …ну, бутылочку какого-нибудь дешёвого вина. Чтобы побыстрее отключиться и забыться. Чтобы не слышать в голове этот вечный гул кухни.

Я замолчала, сама удивляясь, зачем я вообще ему это говорю. Могла бы придумать хоть что, но нет же.

Корвел повернул ко мне голову.

— Одинокая война, — тихо констатировал он.

В этих двух словах было столько понимания, что у меня комок подкатил к горлу. Именно так. Одинокая. Без тыла, без поддержки, без надежды, что завтра будет лучше.

— Ну а что делать? — я сделала глоток, пытаясь смыть эту внезапную горечь. — Родителей нет. Друзья… друзья свои жизни живут. Мужчины рядом не было. Некогда было, да и незачем, честно говоря. Так что да, одна. Привыкла.

Я произнесла это с нарочитой бодростью, будто речь шла о пустяке. Но в тишине комнаты отдыха мои слова прозвучали гулко и обнажённо.

Корвел помолчал, вновь обратив взгляд на звёзды.

— Одиночество — не всегда плохо, — сказал он. Его голос потерял командирские нотки, став глубже и тише. — Когда за твоими решениями — жизни. Когда любая ошибка — приказ оцепенеть на веки вечные для твоих людей… тогда одиночество — это не привилегия. Это необходимость. Чтобы никто не мешал думать. Чтобы никто не отвлекал. Чтобы не было того, за кого… можно было бы испугаться сильнее, чем за себя.

Он говорил не жалобно, не ища сочувствия. Он просто констатировал. Как факт. Как погоду за иллюминатором. Но в этой суровой, мужской манере сквозь щель пробивалась такая бездна усталости и груза, что мне стало его безумно жалко. Легионер. Повелитель судеб. И одинокий человек, который несёт свой крест просто потому, что не может иначе.

— Звучит ужасно грустно, — выдохнула я.

— Это не грусть, — он покачал головой. — Это цена. За то, чтобы другие могли позволить себе слабость. Как та самая бутылка вина после смены.

Мы снова замолчали. Но это молчание было уже другим. Не неловким, а общим. Будто мы сидели на руинах двух разных одиноких крепостей и нашли друг в друге тихое перемирие.

— Знаешь, — сказала я, глядя на то, как его мощный профиль вырисовывается на фоне сияющей туманности. — А ведь сейчас, впервые за долгое время, мне не одиноко. Как ни странно. Вот тут, в этой железной банке посреди нигде.

Он медленно перевёл на меня взгляд. В тусклом свете звёзд его глаза казались не ледяными, а просто… глубокими. Как космос за стеклом.

— «Железная банка» тебя слышит, — произнёс он, и уголок его рта дрогнул в едва уловимой улыбке.

Он допил свой напиток и поставил бокал на стойку с тихим стуком.

— Иди спать, Екатерина. Завтра будет долгий день.

— А вы? — спросила я.

— Я ещё постою, — он снова повернулся к иллюминатору, к своему безмолвному, вечному дозору. — Мне нужно… подумать.

— Спокойной ночи, Корвел.

— Спи спокойно, Катя.