22. Призраки прошлого

Этерия и эр Сигбьерн вбегают в комнату раба Кайдена одновременно, почти плечом к плечу, и застают там жуткую картину. Альвадон, полностью пробудившийся ото сна, стонет и плачет, мечется по широкому ложу, а Кайден пытается удержать и утешить друга. Вот только чем заботливее прикосновения аджура, чем ласковей его голос — тем горше становятся рыдания эльфа, тем сильнее его отчаяние.

— Это ведь я, я надевал на твои ноги эти проклятые кандалы, Кайд! — стонет Альв. — Ты должен был возненавидеть меня за это!

— Ты старался надеть их так, чтобы они как можно меньше натирали мои и без того стертые в кровь лодыжки, ты обо мне заботился, как мог, Альв! — возражает Кайден и на лице его отражается мука: воспоминания о днях плена в стане жестоких кочевников все еще слишком свежи.

— Это я тащил тебя на себе назад, в нашу тирму, когда ты пытался уйти подальше от стойбища, чтобы обрести свободу если не для тела, то хотя бы для души в объятиях Изначальных, — продолжает каяться Альвадон. — Это я обрекал тебя на все новые мучения!..

— Ты не дал мне погибнуть, брат. Я был глуп и слаб, пытаясь расстаться с жизнью таким образом. А ты делил со мной воду и те жалкие крохи еды, которые тебе перепадали, — снова пытается оправдать друга аджур.

— А потом, когда тебя пытались четвертовать, я стоял в стороне и даже не пытался убить тех, кто измывался над тобой, моим названым братом! Как ты можешь смотреть на меня без ненависти и презрения после того, как я не встал рядом с тобой плечом к плечу, не принял вместе с тобой все, что выпало тебе на долю?

— Ты не понимал, что происходит, Альв! Но даже твой затуманенный разум не мешал тебе спасать меня, звать ко мне шамана, перевязывать мои раны и поить меня укрепляющим настоем! Ты делал все правильно, Альв!

— Сможешь ли ты простить меня, Кайден? Сможешь ли когда-нибудь смотреть на меня без презрения после всего, что было?

Кайден беспомощно вздыхает: он уже не знает, как утешить своего друга, как убедить его в том, что в его сердце нет ни злости, ни обиды.

— Я никогда не презирал тебя, Альвадон! Мне не за что тебя прощать, — пытается достучаться аджур до стонущего эльфа.

— Прости, Кайд, прости! — Альв снова издает полный страдания крик.

Перед его открытыми, но глядящими в прошлое глазами, предстают все новые и все более страшные картины недавнего прошлого.

Вот его друга привязывают к столбу. Вот в нос Кайдена вдевают ржавое металлическое кольцо, к которому крепится не менее ржавая железная цепь.

«А теперь, Альвадон, веди своего друга прочь, — смеются степняки. — Берись за цепь и веди его, как шелудивого пса!»

Они отвязывают Кайдена от столба, и аджур тут же, не дожидаясь, когда застывший в растерянности эльф решит, что делать, хватает цепь и вырывает кольцо из своего носа — вместе с куском плоти. Кровь. Сильная, драгоценная кровь Перворожденного, орошает рубиновыми каплями песок и стелющиеся по нему высохшие стебли травы.

«Твой друг сдохнет, как дурной койот! — смеются степняки. — Говорят, койоты, попавшие в капкан, отгрызают себе лапу. А твой друг, если б мог, отгрыз бы себе голову!»

Кайд, не слушая выкрики дикарей, протягивает Альву руку: "Помоги мне, брат".

И Альвадон подходит, подставляет шатающемуся от слабости и боли другу плечо.

«Веди своего бескрылого дракона в тирму, Альв, — кричат степняки. — Завтра мы продолжим!»

— Нет… Нет! Не-е-ет!.. — снова кричит эльф, обхватывает голову, раскачивается и корчится от душевной боли. — Как я мог стоять и смотреть на это, Кайд? Почему я не набросился на них и не разорвал их голыми руками?!

— Даже если бы ты был в своем уме, брат, и в полной силе — ты все равно не справился бы со всем племенем! — пытается возражать аджур, но Альвадон не слышит его и продолжает стонать и раскачиваться.

Эльф запускает пальцы в свою растрепавшуюся белую косу, сильно тянет себя за пряди, словно желая этой болью победить другую, куда более страшную — ту, что терзает его бедное сердце.

Этерия, не выдержав этого душераздирающего зрелища, бросается к Альву, присаживается перед ним, замершим на краю ложа, на корточки, обнимает ладонями его шею и затылок, пытается заглянуть в глаза — снизу вверх:

— Альв, Альв! Ты слышишь меня? Альв, посмотри на меня, это я — Этти! Я здесь. Я с тобой, Альв!

— Ты все правильно делаешь, Этерия, — не замечая, что переходит на «ты», обращается к девушке эр Сигбьерн. — Продолжай звать Альвадона. Он привязался к тебе, и если кто и способен сейчас вытянуть его из пучины воспоминаний — то это ты.

Этти кивает, давая понять, что услышала совет целителя, и продолжает заглядывать эльфу в лицо, сжимать его голову и повторять ласково:

— Альв, ты здесь, и я здесь, посмотри на меня! Я тут, я с тобой, Альв! Оставь прошлое прошлому. Вернись ко мне, Альв!

Пока Этерия пытается достучаться до сознания Альва, которого терзают призраки прошлого, эр Сигбьерн подходит чуть сбоку, кладет ладонь на шею Альва сзади, начинает что-то магичить.

— Вам придется на некоторое время отказаться от помощи своего друга, — обращается он к Кайдену. — Альвадону понадобится несколько суток, чтобы восстановиться, принять свое прошлое и все, что произошло. И будет лучше, если в это время он не будет вас видеть.

Целиком занятая Альвадоном, Этерия не видит, как мрачнеет лицо дракона, как замыкается он в себе, откидывается на подушки.

— Как скажете, эр целитель, — глухим, безжизненным голосом произносит аджур. — Вам виднее.

— Да, мне виднее. — В голосе эра Сигбьерна прорезаются металлические ноты.

Сейчас он — главный, и он решает, что будет лучше для пациента по имени Альвадон. Аджур может хмуриться и выражать свое недовольство сколько угодно — ради блага и спасения своего подопечного целитель готов противостоять хоть самому королю Аджурмана или императору Абу Гали.

Тем временем, голос Этерии, зовущий, умоляющий, проникает в сознание Альвадона, отвлекает его от страшных картин, стоящих перед его внутренним взором, вынуждает отвлечься от их созерцания.

— Хозяйка Этти? — переводит он взгляд на девушку, по привычке называя ее как раньше.

— Да, Альв, да! Это я! Я тут, я с тобой! — Этерия не может скрыть того, какое облегчение она испытывает. — Смотри на меня, Альв. Ты меня видишь, ты меня слышишь. Ты тут, в моем доме, и уже почти освободился от влияния дурманной травы.

— Альвадону следует пойти в свою отдельную комнату и прилечь, — доносится мягкий, негромкий голос эра Сигбьерна. Он не желает вмешиваться в то тонкое, хрупкое взаимодействие, которое установилось между Этерией и ее рабом.

— Пойдем со мной, Альв, я провожу тебя в твою комнату и посижу с тобой, если захочешь, — пользуясь очередной подсказкой целителя, тянет эльфа за руки девушка. — Ты полежишь, отдохнешь, а я буду рядом, хорошо?

— Да… мне… хочется прилечь. — Эльф с трудом встает и, опираясь на подставленное хозяйкой плечо, направляется к дверям.

Эр Сигбьерн встает по другую сторону от эльфа:

— Обопрись на меня, Альвадон. Так Этти будет легче, — по-прежнему мягким, заботливым тоном предлагает он и помогает эльфу закинуть руку себе на шею.

Через пару минут Альв уже сидит на постели в собственной спальне, и Этти — рядом с ним.

— Это было страшно, Этти! — выдыхает Альв. На его глазах проступают слезы. — Это было так страшно и тяжело!

— Поплачь, Альв. Понимаю, что сильные мужчины плачут только в исключительных случаях, но сегодня такой случай и есть, — Этерия поглаживает мужчину по плечу, и он не выдерживает, ложится головой ей на колени, утыкается в них лицом и плачет — скупо, едва заметно вздрагивая, стараясь не шуметь…

— Прикажу принести теплого вина с медом и гвоздикой, — эр Сигбьерн направляется к дверям, за которыми переминается с ноги на ногу рабыня Дорет.

Получив указания, она тут же исчезает, а вскорости возвращается, неся на подносе кувшин с подогретыми вином, заправленным медом и пряностями, и три стакана. Поставив поднос на стол, женщина замирает, с тревогой и сожалением поглядывая на эльфа, которого гладит по склоненной голове хозяйка.

— Иди, Дорет. Ты пока не нужна. — Кивает ей Этерия.

— Я смогу подежурить возле Альва, — предлагает рабыня, которая прониклась симпатией к несчастному еще в первый день, и все это время старалась незаметно присматривать за ним.

— Хорошо, Дорет. Я позову тебя, а пока — ступай.

Наконец, слезы и рыдания Альвадона иссякают. Он выпрямляется, смотрит на Этти и на эра Сигбьерна, и, кажется, окончательно понимает, где он и что с ним.

— Эр Сигбьерн… эира…

— Этерия, — подсказывает Этти.

— Эира Этерия, — повторяет эльф. — Прошу простить меня. Я… не должен был…

— Вы должны были, Альвадон, — эр Гудхьерт прерывает мучительные попытки эльфа оправдать свое поведение, которое тот считает недостойным. — Вы должны были встретиться со своим прошлым, взглянуть на него и отреагировать сейчас на то, на что не могли отреагировать раньше. Вам еще долго будет горько и больно. Но, думаю, таких пароксизмов горя больше не случится. А теперь выпейте вина, подкрепитесь и прилягте. После пережитого потрясения вам следует отдохнуть.

— Но что, если мне снова приснится… — сомневается Альв.

— Я сделаю так, что до утра вам ничего не будет снится, — успокаивает пациента терпеливый и снисходительный целитель.

— Хорошо. — У Альвадона нет причин сомневаться в обещании этого достойного мужчины, который спас Кайдена и теперь спасает его, Альва.

Выпив кубок теплого сладкого вина, Альв ложится, но удерживает в своей узкой сильной ладони маленькую изящную ладошку своей хозяйки.

— Я… клянусь, — почти засыпая, произносит он. — Клянусь служить вам, эира Этерия, пока вы сами не отпустите меня… и моего брата.

Глаза Альвадона закрываются, и он погружается в глубокий целительный сон без сновидений.

А тем временем в соседней спальне Кайден лежит, мрачно, тоскливо глядя в потолок, и думает безрадостно: «Надеюсь, Альв не возненавидит меня за то, что я втянул его в эту передрягу, и за все, что ему пришлось пережить по моей вине. Не знаю, что я буду делать, как смогу жить, если навсегда потеряю своего друга и брата…»