38. Эпилог

Это черные полосы в жизни кажутся бесконечными, а счастливые годы пролетают так быстро, что и оглянуться не успеешь.

Год с небольшим, проведенный в охотничьем домике, исчезает в прошлом, оставляя после себя Этерии и Кайдену сладкое послевкусие полной принадлежности друг другу. И Альвадон — брат, друг, помощник — этому единению вовсе не мешал.

Как и собиралась, Этерия отпускает на волю всех своих рабов — сразу же, как только истекает срок действия ограничений, наложенных завещанием, которое оставил эр Ярвинен.

Первым, кто получает долгожданную свободу, становится эльф.

Этти даже спустя семь лет в мельчайших деталях помнит тот день.

***

…С утра по вечнозеленой листве аджурманского леса барабанил мелкий, но затяжной дождик. Когда молодая женщина открыла глаза, ее муж еще спал, по привычке охватив любимую жену руками и уткнувшись носом в ее шею. Аккуратно освободившись из его тесных объятий, Этерия накинула легкий домашний халат и подошла к окну.

Там, в неярком сером свете пасмурного утра, стоял посреди лужайки светловолосый и зеленоглазый эльф. Запрокинув голову, чуть разведя в стороны руки, он подставлял свое лицо каплям дождя и словно пытался обернуться птицей или, как его названый брат, драконом — и улететь в небо. На лице Альва не было муки, но читалась бесконечная, глубокая, неутолимая жажда свободы.

Сердце девушки дрогнуло: это она и Кайд наслаждались друг другом, забыв обо всем остальном мире. А эльф смиренно оставался возле них, смеялся, шутил — и ни словом, ни вздохом ни разу не показал, как тяжело ему быть невольником. Возможно, он все равно провел бы это время рядом с ними — но по собственному желанию, а не из-за того, что оказался связан рабской клятвой.

«А ведь сегодня — первый день, когда ограничение утратило свою силу!» — внезапно сообразила эира Кьергор. Если бы не эта случайно подсмотренная в окно картина — Этерия, возможно, не сразу бы и вспомнила о наступлении такой важной даты. Слишком уж мирным и плавным стало ее существование. Слишком спокойно и бесхлопотно жилось ей под крыльями драконов из рода Асджер.

Этти вдруг поняла: нельзя медлить! Альвадон не должен оставаться рабом ни единого лишнего мгновения!

Быстро переодевшись, она поцеловала дремлющего супруга в щеку и побежала вниз, на крыльцо, потом — на поляну.

Эльф все еще стоял там.

— Альв! — позвала девушка.

— Полных сил, Этти, — обернулся к ней мужчина. Она видела, что ему пришлось приложить усилие, чтобы заставить себя улыбнуться. — Что ты так рано? Под дождь всегда хорошо спится.

— Я помню, какой сегодня день, Альв! — не дала увести разговор в сторону Этти. — Идем в дом. Я возьму Кристалл Истины…

— Помнишь? — Эльф тряхнул головой, провел ладонями по лицу, стирая с него дождевые капли. — Ох, Этти. Мне казалось, что ты, занятая своим счастьем, совсем бросила думать об этом!

— Идем же скорее! — поторопила мужчину эира Кьергор и первая, развернувшись на ступеньках, пошла обратно в дом.

Ей было ужасно неловко оттого, что она и в самом деле почти забыла о времени и не слишком следила за календарем, в то время как ее преданный друг и помощник с трепетом отсчитывал дни.

Пока Этти бегала к себе в спальню за кристаллом, Альвадон успел вытереться насухо и накинуть свежую рубаху, воротничок и манжеты которой были покрыты искусной вышивкой, изображающей заросли цветущих лиан.

Они встали лицом к лицу посреди гостиной: высокий мускулистый раб-Перворожденный и его маленькая хрупкая хозяйка.

В одной руке Этти сжала кристалл Истины. Ладонь другой положила на грудь Альву — прямо напротив сердца.

— Я, эира Этерия Дивина Бендт Асджер, — заговорила она, — именем Семи Изначальных освобождаю тебя, Альвадон Видар, от рабской клятвы. Отныне ты свободен и волен сам определять, где тебе быть и что делать!

— Свободен… — Альв замер, разрываясь между порывом обнять девушку, схватить и покрыть поцелуями ее пальчики, все еще лежащие на его груди, и закрыть лицо, чтобы юная магичка не видела, как наполняются слезами его глаза.

— Что тут у вас происходит? — раздался внезапно голос Кайдена — веселый, полный любопытства.

Этерия и эльф оба развернулись на этот голос, смутились, словно Кайд застал их за чем-то постыдным. Альвадон был так взволнован, что не владел своим голосом. Он лишь схватил все же свою бывшую хозяйку за руку и беспомощно уставился на нее, взглядом умоляя о помощи. И она поняла, догадалась.

— Сегодня истек срок действия дядиного завещания, Кайд, — сообщила она супругу. — И я освободила Альва от рабской клятвы.

Теперь уже растерялся, не зная, кого поздравлять и обнимать первым, Кайден. Этти едва заметно кивнула ему на эльфа: названому брату мужа поддержка сейчас нужна была намного нужнее, чем ей. И аджур, пользуясь подсказкой своей юной, но по-женски мудрой жены, раскрыл объятия, шагнул к Альвадону:4f7b7c

— Ну, наконец-то, Альв! Я бесконечно рад за тебя!

Мужчины обнялись — крепко, по-мужски, и несколько мгновений стояли так, хлопая друг дружку по спинам и громко сопя от наплыва чувств.

— Думаю, это следует отметить, — глядя на них, заметила тогда Этти. — Пойду-ка посмотрю, из чего сообразить небольшое праздничное застолье…

***

Этерия встает с кресла, в котором сидела с рукоделием на коленях, поглаживая вновь округлившийся животик (целитель утверждает — опять будет сын), подходит к окну. Это окно совсем другое, чем были в охотничьем домике. Высокое, от потолка и почти до самого пола, оно открывает широкий вид на огражденный каменной стеной двор замка. Там, во дворе, ее муж учит оборачиваться и летать их первенца, которому несколько дней назад исполнилось пять лет — тот самый возраст, когда маленькие дракончики встают на крыло.

— Дядя Альв, дядя Альв, — верещит малыш, — ты видел, видел?! Я почти обернулся!

Альвадон по-прежнему живет рядом со своим названым братом. И жену, сдержанную, но добрую эльфийскую девушку, привел сюда же, в замок, который они с Кайденом выстроили на собственные средства. Сын Альва на три года младше, и пока только учится разговаривать.

Улыбнувшись и успокоившись: все хорошо, малышня под присмотром, — Этерия возвращается в кресло и вновь берется за иголку с ниткой, а мыслями уносится в прошлое.

Вспоминает, как писала вольные на всех своих рабов и переправляла их с нарочным своему управляющему.

***

Каждый невольник Этерии получил выбор: остаться по-прежнему служить в доме или на горных шахтах, принадлежащих дому Ярвинен — но уже не по принуждению, а за вознаграждение, — или получить «подъемные» и уйти.

Из домашних рабов тогда ушли только Ульрика, Дита и Тью. Остальные сказали, что другого дома у них все равно уже нет, а раз хозяйка готова не только содержать их, но и за работу платить — так они себе еще и на старость отложить смогут. С шахт и рудников ушли все рабы-дварги — им не терпелось повидать родные кланы. Но на их место пришли люди из бедняков — те, которые не имели своего жилья и специальности и мечтали получать хоть какой-то доход, чтобы прокормить свои семьи.

Сама Этерия за все семь с лишним лет, что прошли со времени ее бегства из империи, так ни разу из Аджурмана и не выезжала. На родине, в Шехерларе, у нее никого и ничего не осталось, а в Срединной Империи было опасно.

Как и предполагал глава рода Асджер, эр Арнгейр, император Абу Гали после перенесенного приступа сердечной хвори так и не восстановился, несмотря на все усилия придворных целителей. Не прошло и года, как повторная атака болезни сломила жестокого беспринципного тирана и унесла его душу на суд в Чертоги Изначальных.

Смерть императора стала знаком для всех, кто желал избавиться от ига имперцев. Взбунтовались рабы. Взбунтовались захваченные насильно и обложенные непомерной данью небольшие княжества и королевства. Даже часть собственной знати выступила против наследника трона, принца Агзама. Кто-то из благородных эров сам надеялся сесть на трон. Другие хотели нажиться на войне. Третьи искренне поддерживали витающие в воздухе идеи об отмене рабовладения.

Знать империи была слишком разрозненной, чтобы объединиться и поддержать нового кандидата на престол. Поэтому, когда в Кояш-кен вступил князь Чернолесья, армия которого разрослась до десятков тысяч воинов, добровольно вступивших в ее ряды — столица Империи пала без боя.

Принц Агзам и его немногочисленные сторонники были арестованы и сосланы на каторгу. Остальные благородные эры принесли клятву верности новому императору и по его требованию освободили своих рабов. Разумеется, совсем без кровавых стычек дело не обошлось, но постепенно князь Чернолесья, точнее, уже император Кеннет Абсалон Первый, железной рукой подавил беспорядки.

***

Этерия тихонько вздыхает: пожалуй, ей бы хотелось побывать в новом Кояш-кене, в доме дядюшки. Встретиться с теплой, ласковой Дорет, посмотреть на сестер-близняшек, родившихся у Тиджа, который взял в жены эту милую женщину. Может даже, разыскать близнецов Хартига и Уклу.

Только вот растущий животик не располагает к дальним странствиям. Да и в Империи все еще неспокойно, а Кайден ни за что не позволит своей Избранной рисковать жизнью.

«Вот родится второй малыш, подрастет, встанет на крыло — тогда и подумаю о том, чтобы все же убедить мужа отправиться в Кояш-кен, — мечтает Этти. — В конце концов, должна же я когда-нибудь хотя бы ненадолго вернуться в дом, который достался мне от дяди. А пока мне и в главной лечебнице Аджурмана дел хватает».

Впрочем, эти мысли не слишком печалят молодую женщину. Они похожи на легкий, подсвеченный лучами восходящего Солуса туман: радуют сердце, манят загадкой, но развеиваются и испаряются легко и незаметно, как только рядом оказываются муж или сын и возвращают мать семейства к делам насущным.

Впрочем, сейчас от грез и фантазий Этерию отвлекает толчок внутри ее живота: второй ребенок, которого она носит, похоже, характером пошел не в нее, а в отца: еще не родившись, он уже проявляет непоседливость и нередко пинается.

«Пора полдничать, малыш?» — спрашивает у него Этти и отправляется вниз, чтобы сесть за стол вместе со своей большой и дружной семьей. Если она не спустится — встревожатся все: Кайд, Альв, жена Альва, дети и прислуга. Этерии не хочется заставлять без надобности волноваться тех, кто дорог ее сердцу, и кто так искренне ее любит!