Глава 14 · ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

Оллин несколько раз обернулся, глядя, как Айрис беседует с высшим. В груди царапалось раздражение — и оттого, что дядя так невовремя влез с делами, и оттого, что Дармаль так доброжелательно улыбается Айрис. Он не должен ей улыбаться. Он не должен с ней говорить.

Что за чепуха.

Они на Рамелии, в хорошо охраняемом дворце Делайнов. Дармаль не сделает Айрис ничего плохого, а сам он не может навсегда запереть ее в спальне. Так что придется мириться с тем, что и другие мужчины будут смотреть на его любимую, и не только смотреть, но и разговаривать с ней, отвешивая сладкие и пустые, точно сахарная вата, комплименты.

Но беспокойство оставалось. Он едва слушал, что говорил ему министр безопасности, лишь кивнул, давая добро на разгон демонстраций недовольных перспективой возврата имущества модификантам. Оллин пошарил взглядом по блестящей толпе приглашенных. Айрис не заметил, и от этого тело напряглось как сжатая пружина. Куда это она пошла с Дармалем? Зачем? Почему нельзя поговорить в общей зале?

К ним подплыла Лилиан. «Она даже платье надела змеиное, — пронеслось в мозгу Оллина. — Как есть прекрасная змея».

— Привет, — раздался рядом голос с обворожительной хрипотцой.

Он промолчал, думая о том, как бы поскорее отделаться и от дядюшки, и от кузины.

Лилиан растянула губы в совершенно неискренней, пластмассовой улыбке.

— Мне следует тебя поздравить, Артемис. Трон Рамелии — хорошая штука, тебе понравится.

Лайон быстро огляделся по сторонам.

— Прошу прощения, мне нужно отойти. А вы воркуйте, воркуйте…

Лилиан проводила его долгим и по-змеиному немигающим взглядом, затем пожала плечами.

— Извини. Не знаю, зачем отец так говорит.

— Вероятно, он мечтает видеть тебя женой правителя.

— Не уверена, что хочу именно этого, — хмыкнула Лилиан, — слишком много ограничений. То не делай, это не делай. Я от этого и так устала. Хорошо хоть могу теперь спокойно посетить доктора и не врать про анализы.

Оллин пожал плечами. Хорошо — и хорошо.

— Я рад, — коротко обронил он. — Пойду, пожалуй.

— Планшет верни. — В голосе Лилиан появилась капелька яда. — А то сперва отдашь, потом обратно не выпросишь.

— Хорошо. — Оллин подумал, что и впрямь надо бы вернуть вещь.

Планшет лежал на столе в его кабинете и, верно, ничего страшного не случится, если они с Лилиан сейчас поднимутся туда… Ничего страшного не случится с Айрис.

Проходя через холл, он заметил, как Лилиан цапнула с подноса очередной бокал, наполненный светлым игристым. Самому Оллину эти напитки категорически не нравились. Или, быть может, он еще просто не привык жить чужой жизнью. За спиной трепетали обрывки разговоров. Оллин слышал, как многие обсуждают его первый закон. Кто-то говорил, что такая мера была неизбежна, кто-то выражал недовольство. Откровенно против не высказывался никто, да и было бы это глупо — поносить Делайна в его же дворце.

Он поднялся по лестнице на второй этаж, Лилиан спокойно шла следом, цокая каблуками по мрамору. От нее волнами расходился тяжелый искусственный аромат, отчего хотелось распахнуть окна и проветрить помещение. Вот зачем обливать себя таким количеством духов, когда у каждого человека свой уникальный запах. Вот Айрис, например…

И тут же осадил себя. Айрис так пахнет только для него, потому что это предназначенная ему пара. Женщина, которую не просто хотел аватар. Гораздо больше — женщина, без которой он сам не мыслит своего существования. Единственная во вселенной, как бы пафосно это ни звучало.

— Проходи, — обронил он Лилиан, открывая дверь.

Он и сам зашел. Кабинет встретил торжественной тишиной. Здесь, как понял Оллин, все обставлял его отец, которого и отцом-то назвать язык не поворачивается. Тяжелая деревянная мебель стоимостью в целое состояние, темные обои, темный ковер под ногами. Здесь буквально пахло властью… И табаком. Оллину это не нравилось, и кабинет проветривали неоднократно, но от въевшегося за годы запаха так легко не избавишься.

Планшет лежал на столе. Оллин взял его, обернулся к Лилиан.

— Вот. Спасибо.

Девушка подплыла ближе, поставила бокал на стол.

— И тебе спасибо. — Окинула взглядом кабинет и поежилась: — Неуютно тут как-то. Отец твой был весьма тяжелым человеком, мягко говоря. Такое чувство, что он до сих пор здесь.

— Надеюсь, что нет. — Оллин позволил себе улыбнуться. — Надеюсь, что его смерть не была постановочной.

Лилиан провела ладонью по планшету, стряхивая те немногие пылинки, что успели на него осесть. Улыбнулась каким-то своим мыслям.

— Знаешь, а ты хороший. Гораздо лучше Артемиса, причем во всех отношениях.

Оллин даже отшатнуться не успел, когда она совершенно немыслимым, по-змеиному стремительным движением перетекла вплотную к нему и, обвив руками шею, поцеловала.

Надо было ее отшвырнуть, эту змею. Так, чтобы летела через весь кабинет и больше никогда, никогда… не смела к нему не то что прикасаться, даже подходить. От поцелуя этого все внутри скрутилось в тугой, болезненный ком. А еще через секунду на Оллина ледяным водопадом обрушилось отвращение такой силы, что к горлу мгновенно подкатила тошнота. Задыхаясь, он отодвинул от себя Лилиан, заглянул ей в глаза.

— Никогда… Слышишь, никогда так больше не делай.

— Почему? — На ее губах мелькнула горькая усмешка. — Не хочешь за братом объедки подбирать?

У Оллина появилось стойкое ощущение, что его окружают сумасшедшие. При чем здесь Артемис? При чем здесь объедки? У него есть пара, есть женщина, которую он полюбил. Но Лилиан, похоже, этого попросту не понимает. Или не верит, что у них с Айрис все всерьез.

— Нет, не потому, — зло сказал он. — Потому что ты для меня — никто. И вряд ли кем-то станешь.

Он первым вышел из кабинета. Почему-то после поцелуя Лилиан хотелось пойти и хотя бы прополоскать рог. Как будто яда наглотался, в самом деле. И он действительно зашел в туалетную комнату, умылся, почистил зубы. Теперь он чувствовал себя вправе прикасаться к своей лунной бабочке, которую, кстати, уже пора бы найти. Хватит ей развлекать Дармаля, пусть сам думает, чем себя занять…

Он невольно вспомнил о том, что было ночью. Иначе как безумием это сложно было назвать, но… безумием сладким и прекрасным. Ему все время не хватало Айрис, все время было мало. Как странно и страшно — наконец он сделал ее своей, и как будто мир перевернулся. Краски, запахи, ощущения прикосновений — все усилилось в тысячи раз. До Айрис он смотрел на мир сквозь пыльное стекло. Их ночь расколотила это стекло в крошево. А сам он, покрывая тело Айрис поцелуями, тоже почти плакал от невыносимого, острого ощущения счастья, и казалось, что сердце сейчас разорвется от сладкой боли.

Оллин обошел зал и нигде не обнаружил Айрис. Потом вышел на веранду — там ее тоже не оказалось. Куда она пропала? Во рту внезапно сделалось сухо как в пустыне. С трудом скрывая волнение, Оллин подошел к охраннику. Кажется, он был с ним, когда спасали Айрис.

— Я ищу свою невесту, госпожу Ленне.

— Госпожа Ленне просила кое-что вам передать, если спросите о ней.

Мужчина откашлялся, прочищая горло, а у Оллина все внутри опустилось от необъяснимого ужаса. Предчувствие чего-то очень плохого стеснило грудь, мешая дышать. И он автоматически принял в руки коммуникатор, который до этого был у Айрис на запястье.

Поблагодарил кивком и отошел в сторону. Словно в кошмарном сне вдавил кнопку автосообщения. И увидел себя самого, в тот самый момент, когда его поцеловала Лилиан. Всего лишь две секунды ушло у него на то, чтобы ее оттолкнуть, и этого хватило, чтобы гадюка отправила Айрис запись, сделанную на планшет же.

Забыв, как дышать, Оллин смотрел, и смотрел, и смотрел…

А потом, опомнившись, перелистнул сообщения.

«Не ищи меня больше, — побежали буквы, — тебе удалось все-таки меня сломать, Артемис Делайн. Я улетаю на Эрфест. Дармаль объяснил мне, кто я такая и что общего у меня с Поддержкой. Я стану новой высшей Эрфеста, избранной, и введу планету в состав Федерации. Прощай».

Аватар заревел так отчаянно и страшно, что Оллину стоило больших трудов удержаться в облике человека.

Он, все еще не веря, перечитал сообщение. В груди разливался океан боли, пламенеющий, выедающий изнутри, словно кислота.

Айрис — новая богиня планеты?

В голове не укладывалось.

С другой стороны, он ведь знал, что Поддержка ею интересовалась и что Айрис спалила людей на Джейфалисе. Но не догадался о ее новом статусе. Потому что сам знал слишком мало. И теперь она улетела, чтобы стать богиней. А толкнула ее на это отвратительная запись, подстроенная Лилиан.

Он скрипнул зубами, корчась в сжигающей его кислоте. Но как же так? Айрис… Почему она улетела сразу же, как увидела эти ничего не значащие картинки? Почему не дала ему ни единого шанса? Почему не дала возможности сказать хотя бы слово в свое оправдание?!

Да потому что не верила она ему до конца, вот почему.

А еще потому, что стать богиней значило отомстить тем, кто посмел ее обидеть. Забрать своего ребенка наконец. То, что надо было сделать сразу же. Но он решил перестраховаться, чуть подождать.

Внезапно ему захотелось обратиться, забиться в какой-нибудь темный угол и выть, царапая когтями стену.

— Почему ты так со мной? — прошептал он, глядя в звездное небо Рамелии. — Почему поверила в обман?

Кислотный океан внутри бушевал, и вместе с тем все как будто омертвело. Вместо сердца — камешек, тук-тук. А вместо крови по венам бежит какая-то вязкая черная дрянь, замешанная на злости, отчаянии и понимании того, что все кончено. Его жизнь, по сути, закончилась.

— Ваше величество, — раздался за спиной голос того самого охранника, — с вами все в порядке?

— Да. В полном порядке. Спасибо.

Оллин сунул в карман бесполезный теперь коммуникатор, а потом, поразмыслив немного, обернулся.

— Покажите мне записи с камер. Я хочу видеть, с кем ушла госпожа Ленне.

«И хочу убедиться в том, что она действительно улетела с Дармалем. В том, что это не дядя приказал ее похитить и убить».

* * *

Невыносимо страдая, он до последнего надеялся, что здесь какой-то подвох. Но нет: записи с многочисленных камер показали, как Айрис совершенно спокойно разговаривала с Дармалем, затем просмотрела запись с коммуникатора, а потом… просто пошла с высшим. Добровольно. Оллин до рези в глазах всматривался в ее лицо. Что она думала в тот момент, когда увидела его с Лилиан? Что чувствовала? Гнев, обиду? Бесконечно задавал себе один и тот же вопрос: почему не спросила его ни о чем, а просто взяла и улетела, чтобы быть богиней планеты? Наверное, власть слаще? А что еще тут подумаешь?

И самым ужасным было то, что Оллин по-прежнему не чувствовал себя виноватым.

С трудом выталкивая слова из глотки, он поблагодарил охранников и побрел в спальню. Прием, конечно, в самом разгаре, но — плевать. Он не желает видеть никого, им и без Артемиса Делайна хорошо. Проходя мимо батареи заготовленных бутылок, он выбрал себе одну, с содержимым покрепче. Сам не знал, зачем это сделал. Зато Артемис нашептывал, что так будет проще. Вообще, все вопросы покажутся простыми и решаемыми.

Оллину даже не хотелось, чтобы стало проще, нет.

Под кожей разливалась кислота и болело в груди. Там, где, по поверьям, должна быть душа.

Залить и ее, утопить эту боль, чтобы не смела поднимать голову.

Забыться. Умереть хотя бы временно.

Он зашел в спальню и невольно заскрипел зубами. Здесь все пропахло Айрис, запах не выветрился с прошлой ночи — той единственной ночи, когда они были вдвоем и казалось, так будет всегда. Оллин потянул носом, почувствовал, как удлиняются зубы аватара… Наверное, Айрис просто его пожалела. Или думала, что переспит с ним в обмен на Мику. Столь мастерски, умело… лгала.

Он снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула, потом уселся на ковер, прислонившись к кровати. Здесь аромат Айрис казался сильнее всего, и Оллин с трудом удержался от искушения содрать пропахшую ею простыню, уткнуться в нее лицом, обмотать шею…

Мысль внезапно показалась забавной и дельной. А что? Утром придут, а император Рамелии уже отправился в бесконечное путешествие.

Он ведь не сможет нормально жить без Айрис, так к чему приумножать страдания?

А вот она без него — очень даже сможет. Будет местной богиней для жителей Эрфеста.

Оллин открутил крышку на бутылке и медленно, примеряясь, сделал глоток. Рот обожгло, и раскаленный шар покатился вниз по пищеводу. С непривычки Оллин закашлялся.

А глубоко внутри возмутилась память Артемиса. Вешаться или топиться из-за бабы, да будь она хоть трижды парой? Ну что за глупости? Да вокруг тебя таких будут виться сотни, выбирай любую. И столько дел незаконченных на Рамелии, а ты — тьфу, слабак.

— Слабак, — согласился Оллин, делая еще один глоток.

А на Рамелии и правда дела еще не окончены, модификанты разбежались по лесам, теперь надо как-то организовать им быт.

Оллин опрокинул бутылку и принялся глотать крепкое пойло. Ему хотелось, чтобы утонула не только боль, ощерившаяся тысячами игл в груди, но чтобы пошли ко дну и все мысли. Хотелось тихой пустоты в голове, вот чего.

…Когда открыл глаза, было утро. Голова тут же взорвалась адским звоном сбесившихся бубенцов, Оллин со стоном впился пальцами в лицо, пытаясь унять дребезжащую круговерть. Когда ему это удалось, он уставился на лакированные туфли у самого лица. Мужские туфли. И, уловив запах Лайона, рассмеялся.

— Ну-ну, — прозвучало сверху, — не вижу ровным счетом ничего смешного.

— Иди к ларху, — отозвался Оллин, облизнул губы. Пить хотелось… нестерпимо.

— Племянник, не будь ты таким ребенком. Бабы — они такие. Да. Все до единой.

— А ты, видать, доволен?

— Да мне, честно говоря, было все равно, с кем ты в кровати кувыркаешься.

— Врешь. Ты бы хотел видеть моей законной женой Лилиан.

Дядя усмехнулся, отошел. Скрипнуло кресло.

— Да мало ли чего я хотел, — сказал он. — Но, пока ты тут дрых, я связался с Дармалем, и он мне прояснил ситуацию. Ну, племянничек, с таким раскладом было глупо надеяться, что она останется с тобой. Кто бы отказался стать живым богом целого мира, а?

Оллин мотнул головой, и бубенцы вновь завели свой хоровод.

— Нет… она улетела не поэтому…

— А почему же?

Оллин прикусил язык. Почему-то не хотелось рассказывать Лайону о той записи, на которой его целовала Лилиан. Дядя бы сказал, мол, если бы не хотела твоя Айрис улетать, то хотя бы выслушала. А так-то что? Да, может, она только и мечтала о том, как вернется на Эрфест и всем своим обидчикам шеи свернет.

— Будет тебе убиваться, — сказал Лайон. — Эти страдания вообще ни о чем. Баб вокруг — море.

«Я не хочу их, я хочу только ее. Потому что люблю только ее», — мысленно возразил Оллин и закрыл глаза.

Он снова услышал скрип кресла, звук шагов по ковру. Потом звякнуло стекло, зажурчала вода, переливаемая из графина. Лайон присел рядом на корточки, протянул стакан с чем-то розоватым и пузырящимся.

— Что это? Убери.

— Не будь дураком, выпей. Тебе полегчает. А у нас через два часа встреча назначена.

Оллин все же взял стакан. Сквозь мельтешение и звон бубенцов посмотрел на спокойное лицо дяди. И почему ему постоянно мерещится подвох в словах и действиях Лайона Делайна? Ведь ничего же плохого не сделал…

— Пей, — настойчиво сказал дядя, — и приходи в чувство. Император не может позволить себе такую роскошь, как любовь.

— Чтоб тебя ларх прибрал. Ты меня растил, специально растил для этого, да? Лучше бы меня убили… сразу…

— Ой дурак! — Лайон выпрямился и всплеснул руками. — Давай глотай уже лекарство. На нем целая планета, а он сопли развозит. Не стыдно, а?

Стыдно не было.

Но, верно, дядя был прав. Не стоит вот так раскисать, когда надо управлять Рамелией.

— Давай я отрекусь от трона. Кто там следующий его наследует? Ты?

— Не беси меня, племянничек. — Зеленые глаза Лайона угрожающе сверкнули. — И прекрати нести чушь. Ведешь себя хуже бабы истеричной. Да знай я, что такое будет, сам бы еще раньше эту Айрис пришиб!

— Не смей… — прохрипел Оллин. — Только попробуй что-нибудь ей сделать!

И как-то отстраненно подумал, что он мог бы убить дядю прямо сейчас и все обставить так, словно произошел несчастный случай, и замять расследование… И в итоге ему бы за это ничего не было.

— Иди умойся. Через полчаса завтрак, племянничек.

Вот и поговорили.

* * *

Он не умер, нет. Но, кажется, и не жил больше. Как будто снова поместили под стеклянный колпак, пыльный, едва пропускающий свет.

Каждое утро Оллин поднимался с кровати, зачем-то умывался, приводил себя в порядок, одевался, устраивал приемы, деловые встречи, конференции. Что-то говорил. Подписывал бумаги, правда, внимательно вчитываясь и внося поправки по своему усмотрению. Дядя давал все меньше советов, наблюдал из противоположного угла зала, предпочитая находиться в тени. Оллин ловил на себе неприязненные и недоумевающие взгляды. Всем не очень нравился новый император. А ему было наплевать.

Потом взгляды эти стали угодливыми. После того, как он тяжелым пресс-папье едва не расколотил голову одному особенно ярому ненавистнику модификантов. Но помешали. Охрана оттащила в сторону, мол, остановитесь, ваше величество, нельзя же так.

Его стали побаиваться, и осознание этого факта не вызвало ничего, кроме довольной ухмылки. Боятся? Прекрасно, пусть боятся и дальше. Артем ис Делайн никогда ведь не был нежной овечкой.

Потом как-то к нему подошла Лилиан и с приторной улыбкой спросила, как у него дела. Оллин сухо ответил, что дела идут неплохо и что он вполне справляется с должностными обязанностями правителя планеты. Лилиан потупилась, а затем спросила жалко:

— Может, сходим куда-нибудь?

И тут Оллина словно перетряхнуло всего. Он взглянул в кошачьи глаза Лилиан, надеясь увидеть в них хотя бы крупицу раскаяния. Не увидел. Наклонился к ее лицу, втянул приторный запах духов и прошипел:

— Никогда — слышишь? — никогда больше не подходи ко мне. Если не уймешься, я тебя задушу, выпотрошу, а кишки развешу по дворцу.

И он не шутил в тот миг. Потому что вся горечь вынужденного одиночества из-за того, что гадина Лилиан отправила сообщение Айрис, накрыла его с головой. Он даже не подумал о том, что Айрис могла и сама, без всяких сообщений, улететь на Эрфест и быть там богиней. Он ненавидел Лилиан так, как можно было ненавидеть человека, из-за которого потерял все.

Лилиан побледнела и попятилась. Но поняла. И больше не подходила. На тех приемах, где они бывали вместе, наблюдала за ним издали. Оллин постоянно чувствовал на себе ее тяжелый взгляд, но не оборачивался. Ему было наплевать на Лилиан — равно как и на всех прочих.

Зато он впервые побывал на землях резерваций, где раньше держали модификантов. Побродил среди вырытых в глиняных обрывах нор, не обращая внимания на то, что пачкает великолепные дорогие дизайнерские брюки. Свита его уныло шла следом, недоумевая, зачем его величество здесь. А его величество в который раз пытался убедить себя, что все сделал правильно, соглашаясь на предложение дяди.

У входа в одну из нор Оллин нашел тряпичную куклу, грязную, разорванную. Нитки разошлись на боку, и оттуда торчали разноцветные лоскуты, перемазанные засохшей глиной. Глаза, нарисованные углем, почти стерлись. И Оллин вдруг подумал, что сам теперь как эта кукла — выпотрошен, почти ослеп. Выпотрошен нежными ручками Айрис, которую он так и не мог забыть, выдернуть из своего сердца и растоптать. Он сунул куклу во внутренний карман пиджака, хмыкнул, ловя на себе недоумевающие взгляды министров, и сказал:

— Все это безобразие разровнять, чтобы ничего такого я больше не видел. И разбить парк. Чтобы деревья скрыли позор Рамелии. Да, везде на месте резерваций я желаю видеть парки. Города… не стоит здесь возводить.

Еще у него состоялся разговор с Дармалем. Он сам взял аэромобиль и полетел во дворец высшего. Это случилось на пятый день после отбытия Айрис. Оллин не ожидал, что прозрачные двери сами раскроются перед ним, приглашая в стеклянное и как будто ледяное великолепие. Внутри было пусто, все указывало на то, что местный бог жил совершенно один.

Дармаль встретил его у подножия стеклянной же лестницы, спиралью уводящей на следующий уровень дворца. В белых свободных одеждах, с сияющими синими глазами, он и правда был как бог — да и являлся богом для тех, кто обитал на нижних уровнях городов и не понимал, как наногенератор может создать из воздуха глыбу льда.

— Вы знаете, зачем я пришел, — только и сказал Оллин.

Высший пожал плечами и доброжелательно улыбнулся, а в глазах плавился свет сверхновой.

— Я не увозил ее силой, — ответил Дармаль. — Это целиком и полностью ее решение.

И жестом предложил присесть в кресло, кипенно-белое, похожее на облако.

— И… что с ней теперь будет? — Голос прозвучал совсем хрипло.

Дармаль уселся в кресло напротив, сложил пальцы домиком.

— Ничего плохого, Оллин. Наногенератор прижился в ее организме на клеточном уровне. Теперь осталось загрузить в него набор нужных программ и отладить нейроинтерфейс. После этого Айрис сможет исцелять безнадежно больных, превращать воду в огонь и обратно, испепелять неугодных или же обращать их в ледяные статуи… Или не ледяные. Можно кварцевые. Или даже алмазные. Изменить структуру углеродных соединений на решетку алмаза несложно ведь. Летать, правда, Айрис не сможет, но ей и не нужно. Боги должны ходить по земной тверди, тогда им поклонится вся планета.

— И долго Поддержка искала бога на Эрфесте?

Дармаль тонко улыбнулся.

— Позвольте мне не отвечать на этот вопрос. Самое главное, что заповедник и его сотрудники свои обязанности выполнили, теперь все можно сворачивать и переводить на следующую планету, которая понадобится Федерации. Что до Эрфеста — там теперь будет Айрис, избранная, и там будут ее слуги. И конечно же первые последователи богини, которая откроет для людей звезды. Так что не беспокойся, с Айрис все хорошо.

Да, у Айрис все будет хорошо.

А ему хоть в петлю.

— А ребенок? Она хотела забрать ребенка, — подумав, спросил Оллин.

— Она получила своего малыша обратно, — заверил Дармаль, сверкнув синими радужками. — Мы никогда никого не обманываем. Нам просто нет смысла обманывать. Вы где-нибудь видели богов-обманщиков?

Оллин стиснул челюсти и промолчал. Да что тут было говорить? У Айрис все хорошо, и этого более чем достаточно.

— Я могу поговорить с ней? — неожиданно для себя самого спросил он.

Дармаль повел плечами, и его приятное лицо закаменело.

— Не думаю, что это целесообразно. Не нужно давать госпоже Ленне повод переосмысливать принятое решение.

Оллин вернулся к себе, заперся в спальне и снова напился. Посадил перед собой ту самую выпотрошенную куклу и заливал себе в глотку обжигающую субстанцию. Даже не разбирал, что именно пьет. Ему снова хотелось утопить боль, которая стала его постоянной спутницей. А потом, когда комната начала плыть, взял карандаш, подрисовал кукле глаза, усадил ее на подушку.

— Мне нужно увидеть Айрис, — сказал он.

Кукла согласно кивнула.

— Мне нужно спросить, неужели быть живой богиней настолько лучше, чем просто быть со мной. Я бы любил ее, любил всю жизнь. Я бы носил ее на руках. Я бы сделал все, чтобы она была счастливой…

Он улегся на бок, все еще глядя на грязное, нарисованное лицо несчастной куклы. Да, вот оно, его истинное отражение. Изорванное, распотрошенное и такое одинокое.

— Я доведу здесь дела до конца, а потом полечу к ней. И все же спрошу, глядя в глаза. Она ведь не сможет солгать, если вот так, прямо глаза в глаза, а?

…На следующий день Лайон Делайн огорошил его предложением жениться на Лилиан.

Оллин рассмеялся дяде в лицо и честно сказал, что скорее сдохнет, чем возьмет к себе в постель Лилиан. Нет, не потому что она спала с Артемисом. Просто… пахнет она не так, как надо. Айрис пахла цветами и счастьем, а Лилиан — тленом и, по большому счету, помойкой.

Впрочем, последнее Оллин все же не произнес вслух. Не потому, что не хотел обижать дядюшку, а потому, что, оскорбившись, Лайон мог сделать какую-нибудь гадость.

* * *

Недовольных его решениями было предостаточно, и их число только увеличилось, когда Оллин собственноручно подписал еще один указ, теперь уже гарантирующий смертную казнь тому, кто злонамеренно убил модификанта и чья вина доказана. Он не сомневался, нет. Внимательно перечитал подготовленный текст, сделал несколько пометок относительно подлежащих рассмотрению прецедентов, а потом, когда миловидная секретарша все исправила и принесла заново, подписал. На следующий день на виселицу отправились горячие парни, которые уже после первого приказа, гарантирующего жизнь и свободу модификантам, нашли себе интересное занятие: отслеживали модификантов в лесах на поверхности планеты, отстреливали, а кисти рук отрубали и сохраняли у себя как трофеи. Оллин сам их видел, десятка два точно — мужские, женские и… детские. И сам летал в полицейское управление того города, где все началось, без дядюшки и не сказав никому ни слова о том, куда отправляется. На следующий день он подписал указ, еще через день шустрых молодцев поймали и повесили в назидание остальным.

Народу это не понравилось.

Все привыкли жить при Григоре Делайне и недоумевали, что такого случилось, что сын его перевернул всю внутреннюю политику Рамелии с ног на голову.

Народ снова вышел на демонстрации.

Но Оллин, чувствуя себя не человеком, а гладеньким, твердым и цельным, без единой трещинки камнем, потребовал демонстрантов разогнать, недовольных пересажать и усилить меры наказания за нарушение порядка. Он прекрасно понимал, что если даст слабину сейчас, то потом все эти недовольные и любящие порассуждать о том, как было хорошо раньше, попросту усядутся ему на шею.

Увы, он уже не был тем Оллином, который цеплялся за мягкие силиконовые щупальца своего ассистента. И даже не был тем Оллином, который в подвале свернул шею тому, кто похитил Айрис. Прекрасная женщина с белыми волосами и нежным лицом переломала его, перетерла в крошево костей и мяса и вывернула наизнанку. Порой он рылся в памяти Артемиса Делайна и даже начинал того понимать. Подумывал, не завести ли любовницу и не опробовать ли что-нибудь из арсенала красно-черной комнатки. Не потому, что сильно хочется, а просто так, чтоб уж окончательно перестать быть собой. Стать императором, жестким и хладнокровным. Просто Оллин, каким он был раньше, оказался никому не нужен.

…В тот день они поехали обедать с Лайоном в ставший привычным ресторанчик на поверхности. Оллин все больше привыкал к тому, что к нему иначе как «ваше величество» уже и не обращались. Он как будто обрастал новой кожей, кожей Артемиса, и потому, когда молоденькая официантка капнула водой на рукав его нового пиджака, сухо посоветовал той уволиться. В глазах девушки блеснули слезы, но она прикусила губу, сдержала рвущиеся из горла рыдания и быстро ушла. Оллин проводил ее мрачным взглядом и мимоходом решил, что чем-то она похожа на Айрис. То ли светлыми волосами, аккуратно убранными под форменную шапочку, то ли свежим скуластым личиком. «И наверняка такая же лгунья», — неприязненно подумал он. Уволить к ларху, пусть идет работать в дешевую забегаловку, если не умеет по-человечески подавать блюда…

— Что? — мрачно спросил он у Лайона.

Дядя как-то особенно внимательно смотрел на него, и в глазах холодного зеленоватого оттенка мелькало… разочарование?

— Тебе надо жениться, — просто сказал Лайон, — или завести любовницу. Но лучше жениться. Ты становишься нестабилен, и это проявляется тогда, когда не удовлетворены… хм, физические потребности.

— Последние десять лет ты не особо пекся о моей стабильности.

— Неправда, я предлагал…

— Что ты предлагал? — приподнял брови. — Ты предлагал поиграть мне в куклы? Подсовывал дешевый заменитель? И сейчас то же самое делаешь?

Лайон неспешно откинулся в кресле и налил в стакан воды.

— Как бы там ни было, Артемис, ты сам от всего отказался. Но то было там, где тебя никто не видел. А теперь ты на виду. Должен признать, у тебя есть все шансы превзойти… сам знаешь кого по мерзости характера. Но это все ерунда. Тебе нужна женщина.

Оллин тоже откинулся в кресле, побарабанил пальцами по столешнице. Ему очень хотелось сгрести эту чистую льняную скатерть вместе с посудой на пол и вцепиться дядюшке в глотку зубами.

— Ну давай, удиви меня. Предложи кого-нибудь. Кто у нас первая претендентка на руку и сердце императора? Лилиан?

Лайон раздраженно дернул щекой.

— Чем она тебе так не угодила?

— Я ее не хочу. Она мне не нравится.

— Ну, хорошо, хорошо. — Лайон сделал примирительный жест руками. — Не хочешь Лилиан, не надо, хотя я рассчитывал. Но у тебя во дворце бывает достаточно молодых женщин и девушек из хороших семей Рамелии. Выбрал бы уже кого-нибудь и забыл бы…

— Я забыл, — деревянным голосом ответил Оллин, — не беспокойся. Я понимаю, что высшая Эрфеста не снизойдет до какого-то правителя.

— Хорошо хоть это ты понимаешь.

В это время все та же официантка принесла горшочки с запеченным мясом и овощами, аккуратно расставила их на столе и, коротко поклонившись, удалилась. Оллин невольно проводил ее взглядом. Определенно она была похожа на Айрис. И глаза светлые, только не серые, а нежно-голубые, словно незабудки. И брови темные. И сама худенькая, с небольшой грудью. Запястья и лодыжки тонкие.

Только вот не наслаждаться этой красотой хотелось, отнюдь. Скрутить, сломать и причинить боль. Чтобы и она почувствовала, каково ему…

Оллин заморгал, отгоняя наваждение.

При чем здесь эта девчонка, она ведь ни в чем не виновата.

«Но она похожа, очень похожа… а значит, такая же», — нашептывала тьма внутри.

И слушать эту тьму отчего-то было приятно. Больно и сладко одновременно, как будто выдирал что-то лишнее из себя с корнями, отбрасывая назад, на дорогу…

— Ты меня слушаешь? — вырвал его из омута собственного мрака дядин голос.

— Слушаю, — кивнул Оллин.

Он снял крышку с керамического горшочка и принялся ковырять ломтики мяса. Пахли они восхитительно, только вот он уже давно не ощущал ни истинного аромата, ни истинного вкуса.

— Женись на ком-нибудь из могущественной семьи, ты обеспечишь себе поддержку. Возвращение модификантов в ряды граждан разворошило осиное гнездо. Твое положение сейчас как никогда шатко.

— Меня ненавидят многие, я знаю, — ответил Оллин. — Ну так что с того? Следующему, кто сядет на трон, достанется куда меньше ненависти, а, дядя?

— Пока что меня вполне устраиваешь ты. Пока что, — проворчал Лайон и сам приступил к трапезе.

Оллин невольно обернулся на цокот каблучков. Девчонка несла соусы и салаты. Шла, не смея поднять глаз. И — Оллин был готов поклясться — она чувствовала на себе его взгляд, тяжелый, изучающий…

— Женись на Лилиан, — повторил дядя. — Можешь иметь хоть толпу наложниц, но я хочу видеть свою дочь на вершине.

— Я ведь уже говорил, что скорее сдохну, чем подойду к ней ближе чем на метр, — равнодушно заметил Оллин.

— Да что ж такое, это, в конце концов, оскорбительно… — пропыхтел Лайон. — Ты не понимаешь…

Что именно Оллин не понимает, дядя не договорил.

Внезапно раздался странный звук. Металлический щелчок, которого здесь, в этом тихом ресторанчике, не должно было быть. Звякнуло стекло, что-то просвистело, и Оллин внезапно увидел, как пол прямо перед их столиком вспучивается огненным грибом.

— Ложись! — гаркнул дядя и сам метнулся куда-то в сторону, под стол.

Время как будто остановилось. Все чувства модификанта, все его возможности разом обострились. Оллин мог позволить себе потратить сотые доли секунды, чтобы увидеть за окном чьи-то темные силуэты, чтобы оценить, куда именно он должен отскочить, чтоб не задело или задело по минимуму. И точно так же он вдруг понял, что та девчонка, официанточка, считай, мертва. Стремительно пухнущий пламенеющий гриб сейчас захлестнет ее, обращая молодое и красивое тело в поджаренную на огне тушу.

На ее скуластом лице было написано удивление. Взгляд, не мигая, направлен в самую сердцевину чудовищного гриба, несущего смерть. И поднос, который она даже не выпустила из рук…

Оллин не раздумывал.

Он прыгнул, на ходу выпуская аватара. Одежда треснула, обнажая жемчужную чешую, но Оллин уже этого не почувствовал. Сбивая с йог девчонку, обволакивая ее собой, закрывая от пламенеющей смерти…

И в этот миг все-таки жахнуло.

С грохотом, с жаром, от которого плавилась и трескалась чешуя.

Аватар взревел, спину мгновенно скрутило такой болью, что она пронзила все его существо, почти гася сознание, унося в благословенную тьму.

Но что-то все же удержало на плаву, ближе к свету, и этим «что-то» были всхлипывания девочки.

Жива. Она была жива. Плевать на спину, на ожоги, на все…

Оллин услышал, как грохнула сбитая с петель дверь.

— Ваше величество!

Встревоженные, на грани паники, голоса охраны.

— Ваше?..

И тут же громкий, скрипучий голос дяди Лайона:

— Это модификант! Самозванец! Взять его! Самозванец! Артемис не был модификантом!

Оллин улыбнулся, оскалился в белое словно мел лицо официантки. Что-то вроде этого стоило ожидать от дяди. Интересно, это он покушение подстроил или только воспользовался ситуацией, чтобы спокойно и бескровно заменить упрямого племянника? Заменить без войн, без революций. Потом передать трон Лилиан, как и подобает правильному и действительно хорошему отцу. А самое главное, ударную волну ненависти, которую породил самый первый указ Артемиса Делайна, направить не на себя. На Оллина.

Он разжал лапы, отпуская на волю девчонку. По ее щекам катились крупные и чистые как бриллианты слезы. И одного взгляда на нее оказалось довольно, чтобы все сомнения отпали, осыпались луковой шелухой. Он все сделал правильно. Только ради этого и стоило остаться на Рамелии. Даже всего одна спасенная жизнь — достаточная награда за жизнь непрожитую и теперь уже потерянную.

А потом где-то рядом пол скрипнул под грузом шагов. Что-то тяжелое обрушилось на голову, пронзило болью затылок, и Оллин полетел в кромешную темноту.

* * *

Из темноты его выдернула опять-таки боль. Она прочно обосновалась во всем теле, простреливая по позвоночнику, пульсируя, расходясь волнами по спине и как будто стекая вязкими каплями куда-то в затылок.

Оллин с трудом разлепил веки — над ним тут же качнулся белый потолок, закружился, рассыпался серыми мушками. Оллин моргнул, пытаясь сфокусировать зрение, и ему это даже удалось. Если бы не терзали его невидимые железные когти, не рвали бы плоть… Он попытался шевельнуться — и не смог. Кое-как повернул голову набок. Оказывается, он лежал на медицинской кушетке. На спине. На сильно обожженной спине. Старательно зафиксированный так, что не шевельнуться. И первое, что пришло в голову: раз они, не церемонясь, положили на спину, значит, не планируют лечить. Вот и все.

Он устало прикрыл глаза. Облизнул пересохшие, потрескавшиеся губы. Пить хотелось жутко. Он усмехнулся. Ничего, осталось потерпеть совсем немного. И все, наверное. В голове — пустота. Ни мыслей особых, ни сожаления. Сколько ему той жизни осталось? Да и была ли это жизнь все двадцать восемь лет. На крошечном островке в компании когнитивного ассистента, которого он поначалу звал мамой…

Тихо прошелестела открываемая дверь. Ну что, все? Начало? Или наоборот — конец?

Ему даже не хотелось смотреть, кто там пришел. С тех пор как уехала Айрис, ему на все было наплевать. А в таком состоянии и подавно.

Раздались звуки шагов, быстрых, уверенных. Кто-то остановился рядом, и если бы Оллин мог, то уже бы полоснул этого незваного гостя когтями… Но он не мог.

— Доигрался? — прозвучал голос Лайона.

Как странно. Оллин ожидал услышать торжество, но не услышал ничего, кроме раздражения и усталости.

— Посмотри на меня, — потребовал дядя. — Я знаю, что ты пришел в себя.

Оллин приоткрыл глаза, смерил Лайона равнодушным взглядом. Как странно. Дядя даже не выглядит победителем. Осунулся, как будто постарел сразу на пяток лет.

— Все можно было бы развернуть по-другому, если бы ты не обратился, — сказал Лайон, — а так-то… Все знали, что Артемис не модификант. И вот этот твой цирковой трюк со спасением девки… Он не стоил того.

— Почему?

— Потому что, мой дорогой, придется тебя умертвить, — процедил сквозь зубы дядя. — Потому что на записях видно, что Артемис внезапно стал зверем. Потому что, будь дело только в этой бабе, я бы убрал ее. А так — многие видели. Данные с камер пишутся в реестр, их не сотрешь. Все узнали, что Артемис Делайн — модификант. А между прочим, он никогда таковым не был. Подмена на лицо.

То, что говорил дядя, слишком уж походило на оправдание.

— А просто отпустить меня? Этот вариант ты не рассматриваешь?

— Рано или поздно ты снова всплывешь где-нибудь, мой дорогой племянник. Ни мне, ни планете такие сюрпризы и потрясения не нужны. Так что… прости.

— Ты давно это придумал? Все это, с нападением?

Лайон передернул плечами, стряхнул с рукава пиджака несуществующую пылинку. Холеный, представительный — новый правитель Рамелии.

— Я здесь вообще не при чем. Ты думаешь, это я организовал, чтобы тебя спровоцировать? Так нет же, не я. И не выпусти ты аватара, ничего такого бы не случилось. А теперь инициировано расследование, которому я могу помешать только одним способом. Да, именно, ты все правильно понимаешь. Самозванец внезапно умрет в камере, вот и все.

— Если ты не изменишь закон о модификантах, на тебя тоже могут напасть, — сказал Оллин.

— Я не изменю его. Модификанты должны жить как люди. Но тут, Оллин, такое дело. Не я принял этот закон. Не я буду виноватым.

— С тебя потребуют его изменить.

Лайон картинно приподнял бровь — так же, как это делал и сам Оллин. Семейное.

— А я найду, чем отвлечь население от этой проблемы. В конце концов, давно зреет конфликт на Джейфалисе. Пары провокаций вполне довольно, чтобы вся эта серая масса на долгое время забыла про модификантов. Страх — лучшее средство от надуманных проблем.

Если бы Оллин мог, то безразлично пожал бы плечами. Дядя все хорошо продумал. И, наверное, он будет куда лучшим правителем, чем сам он и Артемис Делайн вместе взятые.

А впереди пустота.

И от этого все же страшно.

Но назад не повернуть, и ничего не изменить. Все когда-нибудь случается в первый раз.

— У меня есть последнее желание, — с трудом выталкивая слова, произнес Оллин.

— Говори. Я его выполню. — Голос дяди смягчился.

— У меня в спальне на подушке сидит кукла. Старая и рваная. Я хочу, чтобы ее получила Айрис Ленне, высшая Эрфеста.

Лайон помолчал. И это было тяжелое молчание, оно повисло в воздухе, словно раскаляя его. Оллину показалось, что во взгляде Делайна-старшего промелькнуло сочувствие.

Хотя нет. Показалось.

— Хорошо. Айрис Ленне получит эту куклу. Это все?

— Ну да. Все. — И усмехнулся.

Оллин понимал, что дядюшка слукавил насчет безвыходности ситуации. Он мог бы его отпустить, мог бы устроить побег… Но побоялся. Побоялся того, что Оллин доберется до той записи, которую они сделали в реестре, и сделает ее публичной. И тогда все узнают, что Лайон Делайн — тоже модификант, и вряд ли после этого позволят ему безбедно править… И Лилиан тоже придется бежать. На самом деле все думают только о себе и своих детях, и это, в общем, правильно.

— Тогда прощай, племянник, — глухо произнес Лайон.

— Прощай, дядя, — откликнулся Оллин и поморщился. Все же спина болела сильно, ни на секунду не отпускала.

Лайон помялся еще несколько мгновений, словно хотел сказать что-то, да передумал, а потом резко повернулся и вышел.

А вместо него вошел незнакомый человек в белой медицинской маске, закрывающей почти все лицо. Руки его были в перчатках, он держал шприц, закрытый колпачком.

Оллин вздохнул и отвернулся. Он мог себе позволить хотя бы не смотреть на все это.

Впрочем, скоро, очень скоро ему станет легко. И все будет не важно, останется внизу, осядет грязной пеной.

Оллин почему-то представил себе, как они с Айрис могли бы взять яхту и выйти в открытое море. Купались бы, загорали и любили друг друга. Так, как это у них было однажды.

— Сейчас я сделаю вам укол, — прозвучал голос из-под маски.

Этот голос почему-то казался знакомым, но Оллин не мог припомнить, где и когда его слышал. Слишком много всего случилось.

— Это парализующее средство. Приводит к почти мгновенной остановке сердца, потере сознания и смерти. Больно не будет.

«Он что, думает, что я ему должен что-то ответить? Поблагодарить за то, что не больно?!»

Оллин вернулся мыслями к тому, что могло бы у него… у них с Айрис быть, но не вышло. И дело тут даже не в том, что она была его истинной, единственной парой, выбранной аватаром. Совсем не в этом.

…Айрис тепло улыбалась ему, когда что-то холодное кольнуло руку в локтевом сгибе.

Ее руки касались его лица с той невыносимой нежностью, от которой сладко болит душа и хочется парить высоко в небе.

Холодок медленно пополз вверх по плечу. А потом все быстрее, быстрее.

«Спи», — нежно сказала Айрис.

«Хорошо», — согласился Оллин.

В какой-то миг боль усилилась, сердце захлебнулось, сжалось… А потом все закончилось.

Последней внятной мыслью, которая мелькнула в угасающем сознании, было: «Я его знаю, доктора. Это Виран Тал, только в личине, чтоб Лайон не узнал».