ГЛАВА 7

Монстры окружали Киру со всех сторон. Они скалили пасть, кровожадно обнажали острые, как лезвие, клыки и тянули к ней желтые когти. Ей снова было пять, и она снова заперта в чулане. Мама говорила, что Бог не любит плохих девочек и оставляет их в темноте.

Монстры надвигались. Они хватали за ноги, заставляя ее молча пятиться. Кричать нельзя, мама будет ругаться. Неожиданно один из монстров оказался к ней ближе других. У него было лицо отчима. В руке он сжимал нож.

— Мы же никому ничего не скажем, верно, милая?

Кира резко проснулась, задыхаясь от страха. Щеки обжигали слезы.

Перед глазами застыла кромешная темнота. После кошмара казалось, что она шевелится. С губ сорвался крик, перешедший в рыдания.

Дверь распахнулась, в комнату ворвался Грэм. Керосиновая лампа в его руках тускло светилась, разгоняя тени. Никаких монстров, никакого отчима.

Она спрятала лицо в ладони. Тело била дрожь, из горла все еще рвались судорожные всхлипы.

— Что случилось?

Она заставила себя поднять голову.

Грэм повел керосиновой лампой из стороны в стороны. Его взгляд то и дело возвращался к ее лицу. На его лбу пролегла глубокая складка. Плечи были напряжены.

— Просто дурной сон, — выдохнула она и добавила уже для себя: — Все в порядке…

Монстров не существует, а отчима давно нет в живых.

Грэм постоял немного рядом, а затем, поколебавшись, опустился на край кровати.

— Что тебе приснилось?

Он сидел к ней вполоборота. Его бедро почти касалось ее ноги, и Кира вдруг подумала, что если бы он сейчас обнял ее, она бы не протестовала. Обрывки кошмара все еще теснились в голове, заставляя комкать простынь.

— Я смутно помню, — солгала она. Голос чуть дрогнул. — Просто… какие-то пугающие образы. Ты закрыл ко мне дверь?

Он кивнул. Лунный свет заливал пол у камина и серебристым лучом заглядывал в ее комнатушку, лишенную окон. Только сейчас Кира заметила, что Грэм пришел к ней в штанах и накинутой сверху рубашке, которую не стал застегивать. Синие татуировки на его гладкой груди казались черными.

— Не делай так больше, — попросила она, выдохнув. — Я испугалась еще сильнее, когда открыла глаза и ничего не увидела.

В рассеянном свете керосиновой лампы его лицо выглядело немного мягче, чем обычно. Черты лица не были такими жесткими. Но взгляд, каким он ее одарил, был все таким же хмурым.

— Ты боишься темноты?

Вопрос прозвучал резко и хлестко, и Кира на мгновение сжалась.

— Да, — честно призналась она. Вдаваться в детали не хотелось, но и скрывать смысла не было. — Пожалуйста, не закрывай дверь ко мне.

Она с трудом выпустила простынь из подрагивающих пальцев. Наверное, она выглядит глупо и жалко. Ведет себя как ребенок.

— Почему ты не борешься со страхом?

Грэм смотрел на нее прямо и твердо. Кажется, его и правда волновал этот вопрос. Кира вздохнула и подтянула коленки к груди, словно прячась за ними.

— Ты имеешь в виду, что нужно оставаться в темноте и, умирая от страха, уговаривать себя, что все нормально?

Его щека дернулась. Он поморщился и коротко ответил:

— Возможно.

— Мне это не подходит, — неохотно проговорила Кира. Ей не хотелось развивать эту тему, но низкий тембр голоса Грэма успокаивал. — Знаешь, кого-то учат плавать, закидывая подальше в воду. Меня тоже так учили. Я едва не утонула.

Грэм дернулся и выдохнул через ноздри. Его глаза сверкнули.

— Наверное, я просто слишком слаба… — продолжила Кира и потянулась к лежащему в ногах одеялу. Она запоздало поняла, что на ней лишь футболка, едва прикрывающая бедра, и смутилась.

Грэм заметил ее движение и нагнулся, перехватывая край одеяла. Кира неуверенно взглянула на него, но он спокойно накрыл ее и отвернулся.

Повисло неуютное молчание. Кира занервничала. Она все еще нуждалась в какой-то видимости тепла и не готова была остаться одна.

— Раньше я выплескивала свои страхи на холст, — помедлив, проговорила она. — Получались ужасно-мрачные, фантасмагоричные картины, но мне становилось легче.

Грэм снова смотрел на нее и, кажется, уходить не собирался. Кира выдохнула с облегчением. Что ж, болтать, чтобы заполнить тоску, она умела.

— Мне нравилось рисовать, создавать свой мир, пусть и непривлекательный для кого-то. Тогда же я узнала, что масляная пастель очень удобна в использовании. Представляешь, она не требует закрепителя! А какую яркость дает! Вот, например…

Она увлеклась и смогла остановить себя лишь несколько минут спустя. Прикусив язык, она смущенно пробормотала:

— Наверное, все это неинтересно. Извини, иногда я много болтаю.

Грэм ничего не ответил. Он чуть отклонился назад, по-прежнему сидя к ней вполоборота, и задал новый вопрос, прозвучавший тоже требовательно и жадно:

— Почему ты боишься темноты?

Кира открыла рот и закрыла. Она никому не рассказывала о своем детстве. Это сидело слишком глубоко, было слишком личным… Бегая глазами, она вдруг заметила то, чего не видела раньше: на груди Грэма, между татуировками, на длинной тонкой цепочке висел камень. Какой-то оберег? Он надел его только в доме? Она же видела его уже без рубашки и не помнила никакого камня на цепочке. Впрочем, может быть, она просто не обратила внимания.

Думать о таинственном камне было гораздо безопаснее, чем вспоминать собственное детство, но пауза затягивалась. Грэм в любой момент может оставить ее одну.

Кира снова вздохнула, протяжно и устало.

— За плохое поведение мать часто запирала меня в чулане. Там было темно и страшно. Пару раз мне казалось, что я задохнусь. С тех пор я не переношу замкнутые пространства и отсутствие света.

Грэм весь будто окаменел. На его лице заходили желваки.

— Мать меня никогда не била, — уточнила Кира. Ей не хотелось, чтобы ее мать считали совсем уж монстром.

— Она оставляла тебя без еды?

Кира вздрогнула. Как он догадался?

— Иногда… — уклончиво ответила она и тут же горячо продолжила, желая смягчить тот образ, который должен был возникнуть у Грэма: — Я была нежеланным ребенком, матери исполнилось всего семнадцать, когда она узнала, что беременна. Думаю, она просто оказалась не готова… ко всему этому, а сделать аборт не смогла.

Грэм чуть расслабился. Его губы сложились в жесткую усмешку, но в глазах промелькнуло удивление и что-то еще. Уважение? Нет, что-то другое…

— Ты ее защищаешь?

— Я стараюсь быть объективной, — запротестовала Кира.

Вспоминать о матери было в этот раз совсем не больно. Возможно, потому что ее мысли были прикованы к цепочке. Этот крошечный кусочек камня цветом и фактурой сильно напоминал те, что высились напротив углов дома, охраняя его периметр.

Что если…?

Дыхание перехватило.

Нет, это было бы слишком хорошо.

Она задумалась и не сразу поняла, что Грэм пристально смотрит на нее. Кира неловко улыбнулась и отвела взгляд от его груди. Она все это время пялилась на камень и выдала себя. Вот дура!

По телу пробежала дрожь, когда теплые пальцы осторожно коснулись ее щеки. Кира замерла, встретившись с потемневшими глазами Грэма.

Кажется, ее интерес он истолковал совершенно превратно! Черт!

Кожу в том месте, где он дотронулся до нее, покалывало. В низу живота нарастало сладкое предвкушение.

Нет, Кира, не сейчас. Не глупи, ради Бога!

Она не стала вырываться. Вместо этого она осторожно накрыла его ладонь и, глядя ему в лицо, тихо проговорила:

— Я устала, хочу поспать… хорошо?

Он не ответил, смотря на нее пристально и словно завороженный.

— Хорошо? — уже волнуясь, повторила она. 152e1bc

Грэм кивнул и медленно, неохотно отстранился от нее. Вместе с облегчением Киру накрыла волна глухого разочарования. Она сцепила пальцы поверх одеяла, натянутого на коленях, и постаралась дышать глубже. Вдох-выдох.

И почему она так разволновалась?

— Свет можно регулировать, — сказал Грэм, его пальцы чуть покрутили колесико керосиновой лампы, словно подтверждая эти слова. Тени, бегающие по стене, стали ярче, а затем — бледнее.

— Спасибо, — искренне поблагодарила Кира и сползла по подушке. — Это вовсе не обязательно, достаточно открытой двери.

Грэм оглянулся на нее из-за плеча, но ничего не сказал. Кровать скрипнула, когда он поднялся с нее и направился в комнату с камином. Как и обещал, он спал на диване.

Кира повертелась, устраиваясь поудобнее. Кружево теней все так же танцевало на потолке, но это больше не пугало. Керосиновая лампа горела неярко, ее свет будто согревал.

Веки сомкнулись. Мысли проносились в голове сначала быстро-быстро, как фигурки лошадей на детской карусели, а затем замедлились. В голове осталась лишь одна из них, разлетающаяся в тишине засыпающего мозга гулким эхом.

Что за камень на груди Грэма?