Глава 12

Немного поразмыслив над причиной пропажи запаха тела, я выдал вполне логичную версию:

— Видать, тому виной то, что мне выпало стать мастером смерти.

— Возможно, — кивнул Лука, задумчиво поглядывающий на меня.

— Это даже хорошо. Ежели разденусь, то собаки-ищейки не почуют меня, — вымученно улыбнулся я и нацепил затемнённые очки, которые каким-то чудом перенесли все невзгоды.

Мой кулак решительно постучал в дверь бабкиной халупы. И звук получился таким громким и раскатистым, что даже заставил недовольно каркнуть ворона, устроившегося на коньке провисшей крыши. За дверью же что-то упало, а затем послышались шаркающие шаги. Громыхнул засов и следом противно скрежетнули давно не смазанные дверные петли.

— Господи боже! — ахнул семинарист и отшатнулся, увидев длинноносую бабку с седыми волосами и затянутым бледно-голубым бельмом левым глазом.

— Везде вам бог мерещится, сударь, — укоризненно прошептал я, даже не вздрогнув при виде старухи, хотя та в пролившемся на неё лунном свете действительно выглядела так, что доведись мне быть охотником на чудовищ, то я непременно завалил бы её, спутав с какой-нибудь кикиморой. На её бледном морщинистом лице росли три лиловые бородавки, над верхней губой колосились седые завитки. Уши оттягивали блестящие тяжёлые медные серьги, а на плечах лежала побитая молью шаль, которая двумя крыльями свисала чуть ли не до колен, скрытых длинным цветастым платьем с десятком заплаток и грязных пятен.

Да и голос у бабки оказался под стать внешнему виду. Он был сиплым и вкрадчивым. Я как услышал его, так сразу понял, что она не закончит жизнь на высокой ноте.

— Один — белый, другой — рыжий. А где же чернявого потеряли?

— Не было никакого чернявого, — спокойно произнёс я, взяв на себя роль переговорщика. — Вдвоём мы в лесу заблудились и случайно наткнулись на ваш милый домик. Пустите нас переночевать? Мы вам заплатим. И обещаемся вести себя прилично.

Бабка широко осклабилась, продемонстрировав чёрные пеньки зубов, а потом насмешливо сказала:

— Ну, проходите, стало быть, гости дорогие. А ты, белобрысый, можешь зенки-то свои за стёклышками не прятать. Видала я таких, как ты на своём веку.

— Уважаемая, попрошу поуважительнее, — вступился за меня Лука. — Мой спутник — дворянин, а не какой-то мальчишка!

— Говорю как хочу. Мой дом. А не нравится… катитесь оба отседова! — гаркнула несносная старуха, уперев костлявые руки в бока.

— Нас всё устраивает, — заверил я её, успокаивающе сжал локоть семинариста и прошептал ему в ухо: — Нам всего-то несколько часов надо потерпеть её. Не будем же мы ночевать в лесу или выгонять из дома престарелую женщину? Тем более смирение — это добродетель, а вы, сударь, по каждому поводу гневаться начали. Вот, видимо, бог и послал вам испытание.

— Не похожа эта старушка на посланца божьего, скорее уж наоборот… — многозначительно недоговорил Лука, но в хату всё-таки вошёл, когда бабка посторонилась.

Внутри пахло травами, деревом и пыльными шкурами, которые разлеглись на утоптанном земляном полу. А от печи шло живое тепло. Сразу же захотелось залезть на неё и задёрнуть сальную занавеску, но старуха указала нам на отполированную множеством задов лавку и прохрипела:

— Жрать хотите?

— Попить бы чего, — произнёс я, не имея никакого желания есть еду, приготовленную узловатыми пальцами с цыпками и грязью под ногтями.

— Отвар у меня имеется травяной. Сейчас угощу вас, блуждальцы, — сказала бабка, запалила примус и поставила на него закопчённый чайник.

— Что-то я в вашем жилище не вижу икон, — неодобрительно протянул Лука и глянул на единственный стул, словно проверял не человеческой ли кожей он обит. Но тот был совершенно обычным: деревянным, с потёртой спинкой.

— А зачем они мне? Чтобы осуждающе пялились со стен? Для того у меня Черныш имеется. Вон он как глядит своими глазищами, — пробурчала старуха и поставила на стол две помятые алюминиевые кружки. А кот и правда весьма осуждающе поглядывал на бабку, точно говорил: на кой шут ты пустила в дом этих двуногих? Не дай бог, они нас обожрут. На меня же он особо не поглядывал, хотя обычно животные плохо реагировали на мою ауру смерти.

— А чего вы даже распятие-то не повесили? — не унимался Лука.

— Чтобы я, трапезничая, на распятого человека глядела? Хороша забава.

— Он был не просто человеком, а богочеловеком! — выдал семинарист и от возмущения аж подпрыгнул на лавке.

— А был ли он? Чего нынче-то не появляются боголюди? — насмешливо просипела старуха и сняла чайник с примуса.

Лука запыхтел, как паровоз, и разинул рот, дабы прочитать бабке проповедь, но я цапнул его за запястье и тихонько поговорил:

— Сударь, вы в самом деле собираетесь устроить теологический диспут с полуграмотной лесной старухой? Так вы вскоре бобрам будете доказывать, что они живут не по-христиански и надо бы им не плотины строить, а церкви. Не поймёт старушка ничего. Её уже не исправить. Только зазря будете воздух сотрясать да нервы тратить.

— Вы правы, Андрей, — нехотя проронил семинарист и замолчал, бросая на бабку мрачные взгляды.

А та разлила настой по кружкам и спросила:

— Так чего вы по лесу шатались?

— Путь хотели сократить, да вот заблудились, — соврал я, подошёл к столу и взял обе кружки. Одну оставил себе, а другую поставил на лавку около Луки. А тот задрал штанину и стал массировать опухшую щиколотку. — А вы чего в одиночестве в лесу живете?

— А мне тошно среди людей. Не могу с ними ужиться, — неожиданно призналась бабка, встала на цыпочки и сорвала с верёвки пучок трав. Они во множестве сушились под закопчённым потолком.

— Ясное дело, с таким-то скверным характером, — пробурчал себе под нос семинарист, морщась от боли в ноге.

— И давно вы тут живете?

— Хватает, — уклончиво ответила старуха и протянула мне травы. — На, передай рыжему. Пущай пожуёт их, к опухоли приложит да вот этой тряпицей обмотает. Тада к утру уже всё заживёт.

— Не надо мне ничего. Сам справлюсь, — отказался Лука, сверкнув глазами.

— Сударь, — снова зашептал я, склонившись над парнем, — вы ведёте себя, точно дитё малое. Ежели есть хоть капля надежды на то, что с помощью этой травки ваша опухоль уйдёт, то ей надо воспользоваться. Иначе как вы с одной ногой? У меня нет столько сил, дабы постоянно служить вашим костылём.

Семинарист тяжело вздохнул, взял травы, закрыл глаза и стал практически неразборчиво читать молитву. Бабка в это время с кривой улыбкой глядела на него. А я опасливо пригубил душистый травяной настой и спросил у неё:

— А имя-то у вас есть, уважаемая?

— Есть. Как же ему не быть? Агафья Никитична я.

— Андрей, — представился я и снова сделал глоток. Настой оказался весьма и весьма хорош. От него аж перестали чесаться все мои царапины и ссадины. — Агафья Никитична, а не знали ли вы отшельницу? Тут где-то она жила, но по тому году сгорела вместе с домом.

— Доводилось мне с ней видеться, — сказала старуха и с кряхтением залезла на печку, сверкнув грязными растрескавшимися пятками. — Вы када спать задумаете, то на лавки ложитесь, да свечу затушите.

— Хорошо. А вы в конце лета не видели никакого пожара? Взрыва? Или может… пентаграммы? Женские крики?

— Странные вопросы ты задаёшь, — удивилась бабка и задёрнула занавеску, видимо, намекая, что уже устала от моих вопросов.

Подозрительная она, конечно. Но имеет ли эта старуха какое-то отношение к моему переносу в этот мир? Хрен её знает. На первый взгляд — просто бабка, ушедшая в лес по причине своей неуживчивости. Я, конечно, не специалист, но мне думается, что в Империи полно таких лесных жителей. Тем более тут до города — рукой подать. Она поди туда каждую неделю ходит и покупает, что ей надобно, посему, можно сказать, что она не особо-то и отшельница.

— Андрей, и правда, что за странные у вас вопросы? — подал голос семинарист, который уже то ли освятил траву, то ли очистил её. Я в религиозных обрядах не силён.

— Да я пытался понять, была ли погибшая в том году отшельница ведьмой? Ведь являйся она таковой, то непременно устраивала бы какие-то шабаши с пентаграммами и огромными кострами? — попытался я отбрехаться и ловко перевёл разговор, кивнув на траву: — Вы, сударь, давайте-давайте, жуйте и к ноге прикладывайте.

— Успеется, сударь, — проронил вдруг помрачневший парень и поднял кружку с травяным настоем: — Помянем Илью Макаровича чем бог послал в лице этой… этой заблудшей старушки.

Мы сделали по несколько глотков, а затем Лука в тягостной тишине принялся пихать в рот траву и старательно жевать её. В эти секунды он напоминал бешеную гигантскую рыжую белку с раздувшимися щеками и текущей из уголка рта зелёной слюной.

И пока семинарист занимался травмированной ногой, я уселся на лавку подле него и зашептал:

— У меня вот какое предложение, Лука Анатольевич. Надо нам поутру к дороге выйти, что на Петроград ведёт. Авось кто-то до столицы нас и довезёт. А уже там пойдём в полицию. Будем справедливость искать. Нападение на особняк Астафьевых было? Было. Илья Макарович погиб? Погиб. Так будьте добры господа служивые расследовать, а то местные, что в Гати полицейские, все Петрова боятся. А мы с вами сразу и показания дадим. Думается мне, что Петрова быстро прижмут. Свидетелей ведь тьма-тьмущая. Кто-то из горожан точно расскажет, как Петров семейное гнездо Астафьевых жёг и умертвить нас хотел. Надо только надавить на тех людей, кои с Петровым в дом Астафьевых приходили.

— Складно глаголите, сударь. Да только не всё так просто в нашем государстве. Далеки мы ещё от царствия небесного на нашей грешной земле. Петров всем будет рот затыкать: кому силой, а кому деньгами и угрозами. Трупы он все спрячет и скажет, что эти люди вовсе не погибли, а пропали не пойми где. А нас с вами, Андрей, он наречёт гнусными лжецами. У вас вон даже документов никаких нет, удостоверяющих личность. С полицией же Петров всё решит деньгами. Не станут служивые ничего делать. Дурачками прикинутся и скажут, что особняк сам сгорел, а вместе с ним и Илья Макарович с Потапом. Да и автомобиль мы сами с вами подожгли, дабы правдивее звучало наше обвинение в адрес Петрова.

— Попробовать всё же стоит.

— Возможно. Но надо обязательно всё обговорить со Всеволодом, иначе он нас до конца жизни не простит. А он, к сожалению, как и подавляющее большинство дворян, считает, что нельзя втягивать третьего в кровавую вражду двух семейств. Дескать, позор это. Самим надо справляться.

— Хм. Выходит, что ежели, к примеру, полиция отправит Петрова в застенки, то на Астафьевых падёт презрение дворянского сообщества?

— Именно так, — тяжело вздохнул Кантов и повязал грязную тряпицу вокруг щиколотки, облепленной горько пахнущей травой. — Это как с дуэлью. Вы можете бросить вызов обидчику, а можете попробовать по закону стребовать с него ответ. Как-то так…

Хреново. И старуха поддержала мой вывод громким храпом, от которого с потолка посыпалась пыль и паутина. Благо, что на моей родной Земле в аналогичные годы не царили такие же первобытные нравы. Нет, дуэли-то случались, но чтобы вот так — семья на семью… Кстати!

— Лука Анатольевич, а разве то, что младший Астафьев сейчас в темнице не развязывает нам руки? Полиция ведь уже втянута.

— Да, это меняет дело, — только сейчас сообразил семинарист и задумчиво наморщил лоб. — Однако всё равно последнее слово должно остаться за Всеволодом. Как он решит, так и поступим.

— Он-то решит, — мрачно протянул я, зная характер старшего Астафьева. — Ладно, будем надеяться, что Всеволод поступит правильно. А пока давайте укладываться, сударь.

Я затушил сердито зашипевшую свечу и выбрал себе одну из двух лавок, которые сходились уголком, собственно, в углу комнаты. Мы с Лукой легли друг к другу головами, дабы никто из нас не нюхал ноги. А то они сейчас пахли так, что небесам тошно было. А в хате и так хватало мешающих здоровому сну факторов. Храпела бабка, каркала ворона, да ещё и мыши где-то за печкой стали пищать так, словно у них там оргия началась. Благо полиция нравов в лице кота расшугала нарушителей. Полная тишина, конечно, не воцарилась, для этого коту ещё бабке нужно было бы горло перегрызть и вороне шею свернуть, однако я всё-таки сумел заснуть.

Утро же для меня наступило, когда за мутным окном едва-едва забрезжил серый рассвет.

— Вставайте, сони! — загрохотал в халупе голос Агафьи Никитичны. — Пора и честь знать! Идите уже отседова.

— Доброе утро, любезная, — хмуро произнёс я, принял сидячее положение и стал протирать сонные глаза.

— Сейчас, сейчас уйдём, — промычал Лука и прикрыл зевок ладонью, украшенной серыми грязевыми разводами.

— Идите. Делов у меня ещё куча, а вы мешаете, — проворчала старуха и стала растапливать печь, потухшую за ночь.

— Вот вам наша благодарность, — положил на стол серебряный рубль семинарист и вышел из хаты, пустив внутрь промозглый воздух.

Я зябко поёжился и сказал бабке:

— Ну, стало быть, спасибо за ваше доброе сердце. Не оставили ночевать в лесу.

— Иди-иди. Только спички подай.

Моя рука потянулась к коробочке, лежащей на подоконнике, а глаза заприметили красовавшийся рядом с ней вырезанный из дерева круглый амулет на простой бечёвке. На нём был выжжен набор славянских рун.

— Понравилась вещица? — заметила мой интерес Агафья Никитична. — Так бери. Дарю. Тебе он в самый раз подойдёт.

— Что значит «подойдёт»? — вопросительно изогнул я бровь и передал бабке спички. Амулет трогать не стал.

— А нет в тебе почтения ни к богу, ни к чёрту, потому и амулет этот тебе в самый раз будет, — криво усмехнулась бабка и снова отвернулась к печке.

— Спасибо, конечно, но я, пожалуй, пас. Всего доброго.

Развернулся, отворил дверь и тут меня догнал голос старухи:

— Обожди. На вот. В дороге пожуёте, а то, небось, оголодали.

— Благодарю, — взял я из её рук небольшой узелок. Потом, если что, выкину.

— А вот теперь ступай.

Я вышел из дома, махнул шмыгающему носом Луке и двинулся в сторону моста.

— Сударь, я тут поразмыслил, — начал семинарист, — не по-христиански это оставлять тело Ильи Макаровича.

— Предлагаете вытащить его и предать земле? Не получится. Особняк наверняка сгорел дотла. Пламя-то какое было! И ночью, как назло, дождь решил взять передышку. Так что тело Астафьева надёжно погребено под останками дома. К тому же Петров, скорее всего, поставил где-то рядом с особняком своего наблюдателя, дабы тот доложил, ежели мы появимся. Я, конечно, могу попробовать вступить с людьми Петрова в схватку, поскольку на удивление хорошо себя чувствую. Мой дар уже восстановился, хотя ещё вчера мне казалось, что несколько дней магия точно не будет откликаться на мой зов. Но стоит ли рисковать? Тех, кого мне пришлось прибить вчера, можно списать на вынужденную самооборону, а сегодняшние смерти — уже не знаю. Нам же ничего не мешает уйти. А люди Петрова вполне могут рискнуть вступить со мной в схватку, не взирая на то, что они уже явно понимают какая высокая ступень у моего дара.

— Верно говорите, сударь, — тяжело вздохнул семинарист и вдруг сощурил глаза, глядя на кусты, растущие чуть впереди около тропинки. — Чего это там? Птица, что ли, запуталась?

— Да пакет какой-то… — бросил я и тут же подумал: какой, блин, пакет? Это другой мир. Тут их нет. Присмотрелся к застрявшей в кустах вещице и проронил: — Платок, кажется. Да, точно платок.

Я подошёл к нему и взял в руки. Он оказался грязным и мокрым. Ткань уже стала расползаться, намекая, что платок здесь висит не одну неделю. Вчера же мы его не заметили по причине того, что брели тут в темноте. А теперь я ясно увидел вышитые на платке инициалы, которые и произнёс вслух:

— Пэ, Ка, Эр. Кто это может быть, Лука Анатольевич?

Тот подумал немного, а затем ликующе щёлкнул пальцами и выдал:

— Да известно кто! Прасковья Карповна Ряхина. Известная в этих местах прелюбодейка. Я сам к ней ходил…

—… Ого! — вытаращил я глаза и уронил челюсть на раскисшую тропку.

—… Да не по тому поводу, что вы подумали, сударь! На путь истинный я её хотел вернуть. Проповедь читал! А Параска слушала, головой кивала, плакала, а опосля во всём повинилась. Да только через неделю опять слухи поползи, что всяким разным она заниматься стала. Тьфу, прости Господи!

— А чего она в лесу-то делала?

— Видать, потеряла платок, когда летом ягоды собирала. Платок-то уже весь истрёпанный. А может, она его обронила, когда к сгоревшей отшельнице бегала. Параска часто к ней ходила, чтобы очередной плод нежеланный вытравить. Ох, и много греха на ней…

—… Стоп, стоп, стоп! — пулемётом выпалил я. — Дайте подумать, сударь.

Семинарист осёкся на полуслове, а мой мозг принялся лихорадочно соображать. Платок обнаружился возле тропки, ведущей на поляну с отшельницей. А сама поляна дико мне напомнила ту, что я видел, только-только попав в этот мир. Совпадение или всё же бабка одна и та же? Но как?! Ведь та отшельница сгорела вместе с домом, а эта спокойно по вечерам пряжу мастерит!

— Так, Лука Анатольевич, обождите тут. А я сбегаю к отшельнице. Забыл кое-чего у неё! — выпалил я и побежал по тропинке, чавкая грязью.

— Я с вами! — бросил Лука и тоже побежал.

— Сударь, ваша нога. Неужто она вас не беспокоит?!

— Ого! И впрямь не беспокоит! — удивлённо выдал он. — Сработала трава старушки. Надо бы спросить у неё, как она называется.

— Угу, — угукнул я и встал, как вкопанный выскочив на поляну. На месте халупы чернели уже давно обугленные брёвна, а на печи росла трава.