Глава 20

Спустя полчаса мы загнали машину в лес и закидали её ветками, а потом стали пробираться по плутающей между деревьями тропинке, скользкой от грязи. Вокруг уже сгустилась тьма, но Анатолий Юльевич создала шарообразную энергоструктуру, которая худо-бедно освещала наш нелёгкий путь. А он действительно был нелёгким. Древесные иголки и низко висящие ветки так и норовили подло хлестануть по физиономии, а раскисшая почва с большой неохотой выпускала из своих объятий ботинки. Однако никто из нас не жаловался, хотя через несколько вёрст старший Кантов хрипел уже так, будто решил выплюнуть свои лёгкие. И он больше всех обрадовался, когда мы наконец вышли на опушку, расположившуюся по соседству с бревенчатыми домами, построенными без всякого плана.

— Вон та изба принадлежит Демьяну, — ровным голосом произнёс Всеволод и указал рукой на небольшой домик, огороженный плетнём.

— Ну, стало быть, вы идите к нему, а мы с сударем Андреем навестим Параску, — просипел Лука, смахнул со лба мутный пот и глянул на чистое небо с россыпью ярких звёзд.

— Пойдём, только дайте мне дух перевести. Вы-то все молодые, а я… я уже нет, — прохрипел Анатолий Юльевич и с нарочитым кряхтением присел на корточки.

— Где встречаемся, господа? — дельно спросил я, окинув внимательным взглядом близлежащие дома. Почти все люди уже спали, только в одном окошке горела то ли керосинка, то ли свеча.

— Возле особняка Петрова и встретимся. Есть там возле дороги три яблони. Вот около них и свидимся, — решил Астафьев и вопросительно глянул на семинариста, чьё лицо стало ещё более измождённым, а к брови прилипла сосновая иголка.

— Да, знаю это место, — кивнул тот головой, махнул мне рукой и вышел из леса.

Мы двинулись по улице, обходя глубокие лужи и слыша лай собак, перебранивающихся между собой. Иногда в собачьи «дебаты» ввинчивались пронзительные кошачьи визги, протяжное коровье мычание или конское ржание. Лука каждый раз вздрагивал и осенял себя крестным знамением, но с шага не сбивался. И остановился он только возле покосившегося забора, пытающегося стыдливо спрятать неухоженный двор и низенькую избу с перекошенным крыльцом.

— Тут Параска живёт, — проговорил свистящим шёпотом Кантов, глянув на чёрные окна. — А с ней сестра старшая и дитя её малое. Мужа сестринского по тому году насмерть деревом зашибло. Лесорубом он был. Вот без него всё хозяйство в упадок-то и пришло.

— Печальная история. Лука Анатольевич, вы тогда шибко не шумите, дабы ребёнка не разбудить. Смело идите к окну и тихонько постучитесь в него, да встаньте так, чтобы лунный свет падал на ваше лицо.

Парень кивнул, открыл заскрипевшую калитку и пошёл к дому. А я посеменил за ним.

Благо собак у Параски не было, поэтому мы без происшествий добрались до окна с резными створками. Семинарист постучал по нему костяшками пальцев и принялся ждать. Сперва ничего не происходило, а затем за мутным стеклом показалась бледная девичья мордашка, не лишённая грубоватой привлекательности. Коровьи глаза девицы распахнулись при виде Луки. А тот состряпал грозное лицо и молча ткнул пальцем в сторону двери. Простолюдинка судорожно кивнула и исчезла. А буквально через несколько секунд отворилась входная дверь, явив нам девушку в длинной, до пят, ночной рубашке, под которой угадывались широкие бёдра и внушительная грудь.

— Отче! — удивлённо выдохнула девица, хлопая глазами. — Откуда вы тут? Как?

— Не те вопросы задаёшь, Параска, — глубоким голосом выдал семинарист, явно пытаясь подражать более опытным священнослужителям. — Спроси меня, зачем я здесь?

— Зачем вы тут? — послушно протараторила она, скользнув по мне испуганным взглядом.

— Я здесь за тем, дабы грехи твои облегчить. Веди меня в дом, да не шуми, а то домочадцев своих разбудишь.

— Проходите, отче, проходите, — пролепетала девушка и метнулась в дом.

— Лука Анатольевич, у нас мало времени, так что вы сразу к делу переходите, — напомнил я семинаристу и следом за ним вошёл в тёмные сени, где в углу виднелось корыто, а на лавке стояли вёдра.

В кухне Параска поспешно зажгла толстую свечу из свиного жира, и её трепещущий огонёк осветил дощатые полы, закопчённый потолок и дотянулся аж до русской печи с потрескавшейся штукатуркой, покрытой пятнами сажи.

Видать, на печи-то Параска и спала. А вон за той дверью скрывалась комната её сестры и племянника. Оттуда доносилось едва слышное мерное дыхание. А в углу за веником из молодых веточек попискивали мыши, которые вели себя гораздо смелее, чем испуганно съёжившаяся девушка, боящаяся даже рот открыть. Она только шумно сглатывала и бросала на Луку виновато-испуганные взгляды.

Семинарист выпрямился во весь рост, взял в руку крест, столкнул брови над переносицей и грозно прошептал:

— Много на тебе греха. Много его… Зрю как бесы оплетают твою душу, как гады ползучие не дают жить.

— Не дают, отче, не дают, — бухнулась на колени девушка и умоляюще протянула к парню руки. — Борюсь с ними, но не могу сладить. На блуд они меня подбивают. Мочи нет с ними сражаться.

— А ты всё равно борись, раба божья Прасковья, и не проси помощи у слуг дьявола. Бывала ли ты у отшельницы, что в Чернолесье жила?

— Бывала, бывала, — простонала Параска, заламывая руки. — Умоляла её от плода греховного меня избавить.

— Как она выглядела? — сурово проговорил Лука и подался к девушке. От его движения лихорадочно заметался огонёк свечи, а по стенам разбежались изломанные тени, будто бы возжелавшие утащить в Ад порочную душу грешницы.

Прасковья вздрогнула и горячо затараторила:

— Страшная она лицом была, что смертный грех. Бородавками поросшая, седая, с медными серьгами в ушах и голосом, что воронье карканье напоминает. Вечно с шалью на плечах ходила и в цветастом платье с заплатками.

Мы с Лукой переглянулись и синхронно друг другу кивнули. Да, Параска описала ту самую бабку, у которой мы ночевали. Однако это было не всё, что я хотел узнать от девушки.

— Прасковья, ты ходила в конце лета у руин избушки отшельницы? Видела там пентаграмму, начерченную кровью? Кто её начертил? Ты?

В глазах несчастной заметался страх, лицо сравнялось цветом с мелом. Она вся съёжилась и прижала руки к внушительной груди, выглядывающей из ночной рубашки.

— Отвечай, — повысил голос семинарист, бросив на меня удивлённый взгляд.

— Я… — едва слышно прошелестела девушка дрожащими губами.

— Кто тебя надоумил сделать это? — жарко выдохнул я и присел на корточки, дабы быть на одном уровне с Параской.

Она опустила взгляд, шмыгнула носом и плаксиво произнесла:

— Никто. Я сама. В начале лета нашла бумагу среди головешек избушки отшельницы, да и прочитала её. Грамотная я. И в бумаге той говорилось, что можно… можно беса вызвать…

—…Батюшки святы! — ахнул Лука и торопливо перекрестился.

Прасковья же вдруг заговорила срывающимся на истерику голосом, в котором зазвучали нотки копившегося годами гнева:

— А что?! Не хочу я более жить в грязи, как свинья! Желаю в карете ездить, есть с фарфоровых тарелок и спать на перине, как барыня. А в бумаге было сказано, что бес тот исполнит одно любое желание, ежели его призвать правильно.

— Но цена, Прасковья, цена… — полузадушено вымолвил объятый ужасом семинарист, тараща глаза. — Бес забрал твою душу! Теперь никакие молитвы тебе не помогут! После смерти ты попадёшь в Ад! Господи, что же ты натворила?!

Громкий голос Луки заставил проснуться ребёнка. Он сразу же залился истошным, захлёбывающимся плачем, сотрясшим соседнюю комнату.

— Отче, не делайте поспешных выводов, — хмуро произнёс я. — Судя по тому, что в доме нет фарфоровой посуды, а во дворе не стоит карета, ритуал вызова беса либо провалился, либо демонское отродье обмануло доверчивую грешницу. Верно я говорю, Прасковья?

— Верно, — кивнула та и посмотрела на меня горячечно заблестевшими глазами. — Не было никакого беса. Огонь только полыхнул до небес. Я со страху подол подобрала и опрометью кинулась прочь. И более в Чернолесье не возвращалась.

— Чудом ты сохранила свою душу, — прохрипел Лука, облизав пересохшие от волнения губы.

— Душа… душа, — уже с какой-то злобой повторила девушка, сжав руки в кулаки. — Только и слышно береги душу, а есть ли она?! Есть ли что-то после смерти?! Я хочу жить сейчас, а не ждать непойми чего!

— Отступница! Покайся! Бог дал тебе испытание, так выдержи его с честью!

— Нет больше моих сил так жить! Посмотрите на мои руки, отче. Они огрубели от тяжёлой работы и покрылись мозолями. А сестрица моя уже до земли согнулась, хотя всего на год старше меня будет! — жарко выпалила Прасковья и зашлась в рыданиях, сотрясающих всё её тело.

В эту же секунду отворилась дверь, и на пороге соседней комнаты показалась растрёпанная женщина. Она оказалась очень похожа на постаревшую Параску с чернотой под глазами и посеребрёнными сединой распущенными волосами.

Женщина упала на колени возле Прасковьи, обняла её за плечи и принялась тараторить, умоляюще глядя на Луку:

— Вы не слушайте её, отче! Не со зла она! Душа у неё добрая, да ум иногда мутится из-за тяжёлой жизни. Человек ведь слаб. Вы сами так говаривали!

— Говорил, — медленно сказал семинарист и тяжело уселся на колченогую табуретку.

А я чуть ли не бегом выскочил из дома и встал в тени подле крыльца. Моя спина прижалась к влажным брёвнам стены, а в голове закружился целый хоровод мыслей. Параска поведала всё, что знала. И поведала она не так уж и мало. Именно её крик я услышал, когда рванул через туман и выскочил на ту поляну. И именно зарево от её костра я узрел, приняв его за выкрутасы косоруких туристов. А это значит, что смерть настигла меня в церкви. Всё-таки то падение убило меня. А туман… туман вполне мог быть коридором между мирами. И этот коридор могла открыть Параска, пытавшаяся вызвать беса. Ну а за всем этим бедламом, вероятно, стоит Агафья Никитична. Она словно паук сплела сложнейшую паутину. Но ради чего? Только чтобы притащить сюда душу иномирца? Нет, не только. Не стоит забывать об амулете. Зачем она пытается втюхать его мне? И почему она действует чужими руками? Твою мать, как же всё сложно!

Я аж зарычал от разрывающих мою голову теорий, а затем провёл рукой по каплям, бугрящимся на стене, и приложил холодную, мокрую ладонь к пылающему лбу. И даже не вздрогнул, когда доски крыльца скрипнули под весом Луки, выбравшегося из дома.

— Покаялась? — тихо произнёс я, выйдя из тени.

— О, господи! Напугали, сударь, — подпрыгнул от неожиданности семинарист и схватился за сердце.

— Не такая уж Параска пропащая девушка, раз только к концу лета решила провести ритуал. Бумагу-то она нашла в начале сезона. Несколько месяцев держалась, — проговорил я, прикинув, что бумагу девушке подсунула Агафья Никитична. — Где сейчас описание этого ритуала?

— Сгорела та бумага, прям во время этого дьявольского обряда, — с ненавистью сказал Лука, поиграл желваками и вперился в меня двумя острыми буравчиками, в которые превратились его подозрительные глаза. — А вы, сударь, позвольте узнать, откуда о пентаграмме проведали?

— Я как Параску увидел, так и вспыхнули в моей голове кое-какие воспоминания, да только совсем мало их появилось. Пентаграмму ту только и помню, да ещё припоминаю как со всех ног бежал от неё. Еще огонь помню.

— Далеко же вы бежали, — раздумчиво прошептал семинарист, вроде бы поверив мне. — И видать так испугались, что аж с утёса сверзились. А может, и воспоминания вы потеряли из-за пережитого страха. Бывает же так, что человек от испуга аж забывает как говорить. Глазами зыркает, мычит, а сказать ничего не может.

— Угу.

В ту ночь мне действительно удалось преодолеть большое расстояние. То ли образ призрака позволил мне пробежать столько вёрст, то ли бабка какими-то короткими тропами привела меня на утёс прямо к Гавриле. А раз она могла привести меня к Гавриле, то и подсобившая мне семья Астафьевых — тоже часть её паучьей сети? Не знаю, не знаю.

— Я вот что думаю, сударь Андрей, — задумчиво продолжил парень, двинувшись к калитке. — А что, ежели Бог послал мне испытание? Может, он хочет, дабы я прогнал эту ведьму с земли православной?

— А может, Он хочет от вас всего лишь, чтобы вы Параске помогли? Или вы считаете, что у неё всё хорошо? Мол, жизнь дала ей работу, мозоли и ещё небось целый букет срамных болезней, а она всё жалуется.

— Не юродствуйте, сударь, — недовольно проронил Кантов, выйдя за калитку. — Да, жизнь у Параски не сахар. Однако многие крестьяне живут ещё хуже и не ропщут, да и на сеновалах греховных связей не имеют.

— Вы, Лука Анатольевич, всё-таки подумайте над моими словами. Возможно, Бог хочет, чтобы вы не только ведьму одолели, но и помогли страждущим? Пусть не всем, но хотя бы тем, кто рядом.

Семинарист покосился на меня, но ничего не сказал. Только ещё сильнее задумался и принялся поглядывать на ночное небо, будто ждал какой-то знак. И уж не знаю какой именно он ожидал знак, но пока мы шли к растущим возле дороги яблоням, над нами с уханьем пролетела сова, где-то вдалеке истерично заржала лошадь, а луну закрыло облако, похожее на член.

А уже возле яблонь мы повстречали Анатолия Юльевича и Всеволода. Оба взволнованно сверкали глазёнками в тени деревьев, а Кантов ещё и нетерпеливо переминался с ноги на ногу, будто хотел сходить по-маленькому, но стеснялся. И именно обладатель телекинеза первым открыл рот:

— У них она! Акулина в подвале особняка Петрова! Так Демьян сказывал!

— А он не соврал? — приподнял я бровь. — И вы, надеюсь, нейтрализовали его? Он не сможет оповестить своих хозяев, что мы тут бродим?

— Я его связал и рот кляпом заткнул, — заверил меня Всеволод. — А что касается его правдивости, так он Христом-богом клялся, что Петров держит Акулину взаперти. Никого, говорит, к ней не пущает, от слуг прячет, да только всё одно прознали дворовые, что в подвале пленница томится. И про устройство дома Демьян тоже рассказал. Подвал тот окон не имеет, так что придётся в дом заходить. А во дворе собаки шастают и три охранника ночных бдят, а прежде их не было. И ещё десяток магов в доме спит. Им цельный зал выделили, дабы они могли отвести от хозяина любую беду.

— Да, Петров совсем не королобый межеумок. О безопасности своей позаботился, — печально вздохнул Лука. — Надо было и нам кого-нибудь нанять, раз уж пошла такая пьянка. Как же мы Акулину вызволим из лап этого демона? Собаки сразу же лай подымут. Отравить бы их, прости Господи.

— А чем их отравить? Нечем, — мрачно выдал я и заметил, что все трое мужчин с большой надеждой смотрят на меня, словно мне уже приходилось не раз и не два проворачивать такие щекотливые мероприятия.

— Может, есть какой-то ход конём? — промычал несчастный Анатолий Юльевич, кусая бескровные губы. — Сударь Андрей, а вы не способны натравить на дом Петрова призраков?

— Нет, не способен. Где я их возьму? Они же не птицы. Призраки весьма редко встречаются на просторах нашей Родины. Так что давайте попробуем простой, рабоче-крестьянский отвлекающий манёвр. Я привлеку внимание собак и охранников, поскольку моя аура смерти всё равно заставит животных поднять лай до небес, ежели попытаюсь вместе с вами проникнуть в особняк. А вы, Анатолий Юльевич, вместе со Всеволодом перемахнёте через забор, пересечёте задний двор и скроетесь в доме. Как вам такая мысль?

— Годится, — кивнул Астафьев. — Только надобно детали обговорить…

— Ага. Давайте сразу же договоримся действовать так, как и планировали ещё когда ехали сюда. Постараемся не допустить кровопролития и не будем понапрасну геройствовать.

— Тишком точно никак не удастся без привлечения внимания? — спросил Лука.

— Нет, собаки не дадут, — хмуро проговорил Всеволод и решительно отрезал: — Всё, давайте обсудим детали.