Глава 23

Обветренное лицо мужчины, покрытое сетью мелких морщинок от солнца и ветра, сейчас искажено гневом. Глаза, глубоко посаженные под густыми бровями, горят яростью, словно угли в потухающем костре. Волосы, густые и темные, с проседью, растрёпаны, будто он только что вынырнул из шторма. Он одет в простую, но добротную рубаху из грубой ткани, которая обтягивает его широкие плечи и мощную грудь. И его рука, готовая ударить женщину чертовски напрягает меня. – Ну уж нет! – восклицаю. Делаю шаг вперед. Кровь приливает к лицу, а в груди разгорается жар. Мужчина замирает, его рука застывает в воздухе. Он поворачивает голову, его гневные глаза встречаются с моими. В них мелькает удивление, затем – новая волна ярости. – Не смей ее трогать! – не отвожу взгляд. Его рука всё ещё в воздухе. Мужчина усмехается, но в этой усмешке нет веселья, только злоба. – Кто ты такая, чтобы мне указывать? – рычит он. – Это моя жена, и только я решаю, что с ней делать! – Ноа, милый, избавься от них! У нас дела. Забыл? – разлучница подходит ближе, и от её голоса даже меня продирает мурашками. Отвращения. Неприятная женщина. Её лицо изъедено оспой, но не это отвращает, а взгляд, поведение. Развязное, полное превосходства. Она окидывает меня взглядом и морщится. Её улыбка, кривая, обнажающая неровные зубы, кажется хищной. – Уходите! – слушается мужчина. – Вам здесь не рады! Жанна переминается с ноги на ногу, и её глаза снова наливаются слезами. – Он должен попробовать пирожные, обязательно, – шепчет она мне на ухо. – Вот возьмите! – беру из рук жанны пирожные и протягиваю мужчине свёрток. – Попробуйте, это очень вкусно! – Я что, непонятно объяснил?! – грохочет Ноа. – Проваливайте! – он выхватывает свёрток из моих рук и швыряет его. Пирожные летят в сторону, и разлетаются по земле, крошки смешиваются с грязью. Жанна уже не сдерживаясь плачет в голос, закрыв лицо руками. А Ноа тем временем берёт в руки большую палку и замахивается ею на меня, изрыгая проклятья. Я зажмуриваюсь, готовясь к удару, к боли, к тому, что эта палка обрушится на мою многострадальную спину. «Против лома нет приёма, если нет другого лома», – мелькает в голове обрывок старой поговорки. Но удара не следует, вместо этого… тишина. А затем моё обоняние улавливает знакомый, такой нужный сейчас запах. Запах дыма, кожи и свежего бриза. Эйдан. Как он здесь оказался? Я осторожно открываю глаза. Палка, ещё секунду назад угрожавшая мне, теперь надёжно зажата в руке Эйдана. Его взгляд полный гнева, направлен на Ноа. В глазах рыбака читается неподдельный ужас, он ёжится, словно от холода, хотя на улице тепло. – Дракон! – выдыхает Ноа, его голос дрожит от страха. Эйдан наклоняет голову, его голос звучит низко, как рокот приближающейся грозы. – Ты посмел поднять руку на мою жену? Ноа, бледный как полотно, бормочет: – Вашу жену, дракон? Я… я не знал. В моей голове зреет план. Нужно пользоваться моментом, пока Эйдан не ушёл. Я касаюсь руки дракона, и шепчу ему на ухо, стараясь, чтобы никто, кроме него, не услышал: – Ноа должен попробовать пирожное. То, что на земле валяется. Эйдан переводит взгляд на меня, затем на валяющееся у ног Ноа, некогда аппетитное, а теперь испачканное пирожное. В его глазах мелькает понимание, а затем – что-то вроде усмешки. Он поворачивается к Ноа, и его голос снова звучит, но теперь в нём нет прежней ярости. – Не знал, говоришь? – Эйдан крутит в руках палку и поглядывает на Ноа. – Что ж, попробуй это. И запомни вкус! – и кивает на некогда красивый десерт. Рыбак смотрит на пирожное с отвращением, но в глазах Эйдана нет места для сомнений. Он снова кивает на землю. Воздух сгущается, становится плотным, как смола. Ноа медленно опускается на землю, не смея противиться воле дракона. Где-то в полумраке дома, словно тень, скользит прочь та, что принесла этот хаос, разлучив отца с детьми. Ноа поднимает пирожное, которое я так старательно готовила, отряхивает его от грязи и, под властным взглядом дракона, откусывает. Морщится. Затем откусывает еще, и еще. Мы все замираем, словно статуи, в напряженном ожидании. Тишина звенит в ушах, прерываемая лишь звуком пережёвывания пищи. Что-то меняется. Взгляд Ноа, который до этого был полон ярости, вдруг становится другим. Словно пелена спадает с его глаз, словно он впервые в жизни видит мир по-настоящему. Он смотрит на Жанну, и я вижу, как его глаза наполняются слезами, которые текут по его щекам, словно ручьи. Жанна выдыхает, медленно. А потом Ноа, этот могучий, большой мужчина, падает на колени перед ней. Он бормотал что-то невнятное, слова, полные раскаяния и недоумения. – Я не знаю, как так получилось… Прости меня… Я не понимаю. О, боги, мои дети! Проклятая ведьма! Его голос дрожит, и в нем звучит такая искренняя мольба, что сердце сжимается от жалости. Я смотрю на них, на эту сцену, и не могу поверить, что мои пирожные, которые я испекла в Зачарованной лавке, способны справится с приворотом, или что это было. Кажется, я начинаю понимать, как действуют гостинцы из моей лавки. Моя волшебная спасительница исполняет желания. Надеюсь, только хорошие. Краем глаза замечаю, как ведьма пытается покинуть дом. Крадётся, надеясь, что мы не заметим её. Дёргаю Эйдана за рукав и киваю в сторону женщины. – Стоять! – рявкает дракон. Женщина застывает на месте. – Существует наказание для ведьм, разлучивших семью с помощью зелья? – шепчу Эйдану. Он кивает мне и переводит взгляд на разлучницу. – Признаю тебя виновной, ведьма! Готовься к смерти! – громыхает Эйдан, да так громко, что я невольно жмурюсь. – Что?