Глава 40. Накануне…

С того дня дни полетели однообразной чередой. Я очень много работала, мы закрывали долги по заказам, и кошельки наши пополнялись монетами, звон которых по вечерам казался самой приятной музыкой на свете. При этом мы усердно готовились к соревнованиям — княжеский конкурс кружевниц неумолимо приближался, и времени оставалось всё меньше. Я постоянно вносила коррективы в узоры, показывала девицам новые схемы, объясняла тонкости работы в своей технике, а ещё всеми силами старалась не смотреть в сторону Евгения Петровича и вообще не обращать на него внимания.

Впрочем, это оказалось несложно, потому что он ко мне резко охладел. Да-да, именно так. Всячески избегал меня, не смотрел в мою сторону. Впервые за долгое время мы ни разу не встретились взглядами. Даже когда он разговаривал со мной — а разговаривать приходилось, потому что работа требовала взаимодействия, — он смотрел в сторону, демонстрируя своё отторжение и презрение. Я злилась. Злилась настолько сильно, что руки чесались ущипнуть его. Ущипнуть за бок, чтобы заорал от неожиданности и чтобы эта его ледяная маска наконец треснула.

Значит, попробовал, наигрался, целоваться со мной не понравилось, и теперь строит из себя невесть что? С другой стороны… я же сама потребовала, чтобы он этого больше не делал, и он просто выполняет мою просьбу.

Эх, ну почему? Почему меня рвёт изнутри? Почему за всей этой холодностью я чувствую именно его высокомерие, и меня это ужасно, ужасно злит? Или мне просто обидно, что он так легко отступился?

Вообще ничего не понимаю!

Всеми силами пыталась уйти в работу. Ночью мне снилось вязание — петли, схемы, бесконечные переплетения нитей, — поутру я рисовала новые узоры, днём постоянно создавала что-то новое, пытаясь достичь какого-то безумного совершенства, которое, наверное, существовало только в моей голове. Команда у нас получилась довольно дружная, хотя некоторые мастерицы иногда выражали протесты, когда я пыталась исправить их косяки.

Однажды круглолицая румяная девушка из третьей мастерской, которую звали Настасья, отодвинула от себя мою схему и заявила с вызовом:

— Мы всегда так вяжем, как бабки учили. Нечего нам тут свои выдумки навязывать.

Я уже открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент за моей спиной раздался ледяной голос Евгения Петровича:

— Делайте, как сказала Катерина Павловна. Её узоры лучше ваших, и вы это знаете!

Я обернулась — он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то поверх наших голов, даже не взглянув на меня. Настасья покраснела, опустила глаза и покорно принялась перевязывать. А я почувствовала странное, совершенно неуместное удовлетворение, смешанное с досадой: он вмешался, но сделал это так, будто защитил пустое место.

В другой раз высокая сухопарая женщина, которую все звали просто Марфа, отказалась переделывать воротник, заявив, что «и так сойдёт». Евгений Петрович, не повышая голоса, произнёс:

— Марфа, немедленно перевязывайте. Иначе завтра можете не приходить.

Та мигом схватилась за крючок. А я снова поймала себя на том, что смотрю на Евгения Петровича, ожидая хоть какого-то знака — кивка, взгляда, усмешки, — но он стоял ко мне боком и невозмутимо листал какие-то бумаги, полностью меня игнорируя. И от этого равнодушия становилось ещё обиднее, чем от его прежних насмешек.

Наконец, до соревнования остался один день.

Сто раз перевязанные образцы лежали на длинном столе, и я смотрела на них с тихой гордостью, потому что они получились именно такими, как я задумывала, — а может, даже лучше.

Вот тончайшие перчатки из белых нитей, связанные в технике, которую я придумала сама: воздушные, почти невесомые, с узором из переплетающихся цветочных гирлянд. Каждый лепесток был вывязан отдельно, но вместе они создавали иллюзию живой ветки, оплетающей пальцы. Марья, когда впервые надела их, ахнула и сказала, что такие перчатки и в южных королевствах не делают. Я улыбнулась, но промолчала.

Рядом лежала кружевная шаль — нежнейшее полотно, в котором сложный ажурный узор переходил от плотного центра к прозрачным, почти невидимым краям. На её создание ушло три дня и две бессонных ночи, но результат стоил того: казалось, что шаль соткана из утреннего тумана, а не из ниток. Даже самые придирчивые мастерицы из команды Евгения Петровича, глядя на неё, только восхищённо вздыхали и качали головами.

Зонтик, который мы подготовили для коллекции, выглядел как настоящее произведение искусства: кружевная накидка на каркасе, с узором из виноградных лоз и гроздьев, была связана с такой точностью, что каждая ягодка казалась объёмной. В основании зонтика я добавила изящную кайму из мелких колокольчиков — они не звенели, конечно, но создавали впечатление, что вот-вот зазвучат.

А главное изделие — веер. Я придумала его в последний момент, когда поняла, что нам не хватает изюминки. Веер был связан из тончайших нитей цвета слоновой кости, с вплетёнными серебряными нитями, которые мягко мерцали при свете. Узор представлял собой павлиний хвост — сотни мелких петель, каждая из которых напоминала перо. В раскрытом виде веер казался живым, переливающимся, почти волшебным. Евгений Петрович, когда впервые увидел его схему, замер на несколько секунд, а потом коротко бросил: «Достойно». И отвернулся. Я не знала, радоваться мне или злиться на эту скупую похвалу.

Теперь же я чувствовала себя совершенно измотанной. К счастью, тошнота больше не возвращалась, и вообще я чувствовала себя гораздо лучше — видимо, Марьины лёгкие супы и отвары делали своё дело. Но тело уже давно было тяжелым, постоянно не хватало сил, и к концу каждого дня меня просто вырубало. Ребёнок внутри ворочался, иногда пинался так сильно, что я замирала на полуслове, но девицы, кажется, ничего не замечали — или делали вид.

И да, скрывать живот становилось всё сложнее. В этом мне помогали расшитые Марьей платья с завышенной талией и пышной юбкой. Наверное, сейчас я выглядела девицей, слегка располневшей на крестьянских пирогах.

Перед уходом по домам Евгений Петрович толкнул небольшую речь. Голос его звучал ровно, без привычной надменности, но и без тепла.

— Мы хорошо поработали, — сказал он, обводя взглядом комнату. — Завтра я надеюсь и верю, что победа будет за нами. У каждого из вас — лучшие изделия, которые я видел за последние годы. Сделайте последние проверки и отдыхайте. Завтра рано вставать.

Все заулыбались, зашептались, обмениваясь ободряющими взглядами. Напряжение висело в воздухе, но оно было каким-то… праздничным, что ли. Даже Марья, обычно сдержанная, сияла, как именинница.

Я же чувствовала лёгкое головокружение от усталости и изнеможения. Стояла у окна, привалившись плечом к косяку, и просто ждала, когда всё закончится и можно будет уйти домой, упасть на лавку и забыться сном без сновидений.

Наконец все начали разъезжаться по домам. Баронесса Софья Андреевна, которая всё это время держалась в тени, но внимательно следила за происходящим, засуетилась с бумагами, а потом довольно-таки бесцеремонно забрала с собой Марью, заявив, что та нужна ей «весьма срочно и что меня может подвезти кое-кто другой»…

Остальные мастерицы мгновенно исчезли в коридоре, а мы с Евгением Петровичем снова остались наедине.

Я растерялась. Меньше всего хотелось оставаться с ним с глазу на глаз после всех этих дней ледяного молчания. Накинув плащ, я засобиралась выйти из мастерской, но молодой человек подскочил и зачем-то любезно открыл дверь, пропуская вперёд.

Я посмотрела на него с изумлением, но потом благодарно кивнула и вышла. Дальше — больше. Евгений Петрович открывал передо мной каждую дверь, которую мы встречали на пути, а когда оказались на улице, предложил — вежливо, холодно, как предлагают незнакомой даме, — подвезти меня домой на карете. И я не отказалась, потому что других карет уже не осталось, а искать извозчика в поздний час не представлялось возможным.

Домой он меня привёз весьма быстро, был отстранён и вежлив при прощании, а я чувствовала себя иррационально оскорблённой. Признаюсь, это было глупо и по-детски.

Мы стояли у калитки дома Марьи и Афанасия. Он уже взялся за дверцу кареты, собираясь уезжать, и вдруг остановился.

— Я должен попросить у вас прощения, — произнёс он, глядя куда-то в сторону.

Я напряглась.

— За что? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё трепетало.

Евгений Петрович опустил глаза. Во свете уличного фонаря его лицо казалось усталым, осунувшимся, почти беззащитным.

— За всё, — сказал он тихо. — За прошлое, за настоящее. Я был неправ относительно вас. Простите мою строгость и недоверие…

Я была озадачена и удивлена. Он имеет в виду прошлые ошибки Катерины? Точнее, якобы ошибки? Те самые, когда она пришла к нему ночью, напуганная крысой, а он выгнал её с позором? Или всё, что было потом — обвинения в краже перстня, в распущенности, в том, что она охотится за чужим имуществом?

— Я не понимаю, о чём вы, — сказала я осторожно, чувствуя волнение.

Евгений Петрович поднял голову, и на мгновение наши взгляды встретились. В его глазах не было насмешки, не было холода — только какая-то глубокая, почти болезненная усталость и… сожаление?

— Просто примите мои извинения, Катерина Павловна, — сказал он. — Без объяснений. И знайте… я больше не буду дурно о вас думать. Завтра мы должны быть единой командой.

Он попрощался кивком, забрался в карету и уехал, оставив меня стоять посреди двора с открытым ртом.

Что происходит??? Почему Евгений Петрович так сильно переменился? И почему я ощущаю себя… отвергнутой им?

Бред…