Глава 41. День соревнований…

Утро выдалось хмурым, но безветренным — словно сама природа затаила дыхание перед важным событием. Соревнования кружевниц проходили в главном выставочном зале столицы, огромном каменном здании с высокими арочными окнами, через которые внутрь проникал рассеянный свет, идеально подходящий для рассматривания тончайших узоров. Зал был украшен гербами княжеств и тяжёлыми бархатными знамёнами, свисавшими с колонн; вдоль стен ярусами поднимались скамьи для зрителей, и они были заполнены до отказа — здесь собрались не только столичные аристократы, но и приезжие купцы, чиновники, даже простые горожане, которым посчастливилось достать билеты. В первом ряду, за длинным столом, покрытым малиновым сукном, восседали судьи: главный княжеский советник по ремёслам, двое именитых мастеров из соседних княжеств, а также пожилой посол южного государства, чьё имя никто не мог выговорить правильно, но все почтительно кланялись.

Всего в состязании участвовало пять команд — от пяти крупнейших княжеств. Западные мастера привезли свои знаменитые филейные кружева, северяне славились плотными, почти бронзовыми узорами, восточные удивили всех цветными вставками из шёлка. Но главными фаворитами, как и всегда, считались южане — команда из тёплого приморского княжества, где кружевное дело возвели в ранг высокого искусства.

Когда команда Яковинского княжества выстроилась для торжественного представления, Евгений Петрович мельком взглянул на южан и невольно напрягся. Они выглядели… странно. Все до единой мастерицы являлись молодыми женщинами лет двадцати-двадцати пяти, одетыми в одинаковые строгие платья тёмно-синего цвета, с одинаковыми причёсками, с одинаковыми каменными лицами, на которых не читалось ни капли эмоций. Они стояли, не шевелясь, как солдаты на плацу, и от этого зрелища веяло чем-то неестественным, почти пугающим. «Словно нелюди», — подумал Евгений Петрович и почувствовал, как внутри зашевелилось беспокойство. Такая дисциплина и единообразие не могли быть случайными — за ними стояли годы жесточайшей выучки, и победить этих механических кукол будет ох как непросто.

Он перевёл взгляд на свою команду. Пёстрая, разношёрстная группа: его собственные мастерицы в обычных платьях, девушки Софьи Андреевны, круглолицая Настасья, сухопарая Марфа, Марья, сжимавшая в руках коробку с образцами, и… Катерина Павловна.

Она стояла чуть поодаль, бледная, сосредоточенная, с едва заметной складкой между бровей, выдававшей напряжение. В её глазах читалась та самая решимость, которую он видел в ней уже не раз — когда она спорила с ним о схемах, когда доводила до совершенства свои узоры, когда не сдавалась, несмотря ни на что. С таким же пристальным, почти воинственным вниманием она рассматривала южанок, оценивая противника, и что-то кольнуло в глубине сердца молодого человека, какая-то острая, неожиданная нежность, от которой перехватило дыхание, наполнила его изнутри.

Какая же она красивая!

Эта мысль промелькнула в его разуме, как стрела, выпущенная из тугого лука, — стремительно, неотвратимо, безжалостно. Она пронзила душу, заставила вздрогнуть и поёжиться, будто от сквозняка. Евгений Петрович опустил глаза, чувствуя, как кровь приливает к щекам, и тут же разозлился на себя.

Что я делаю? О чём думаю? Мы на соревнованиях, вокруг люди, а я пялюсь на неё, как идиот!

Он с досадой выдохнул, стараясь взять себя в руки. Его чувства к бывшей невестке становились всё бóльшим наваждением, с которым он не мог справиться, сколько ни пытался.

«Не буду, не буду думать о ней!» — твердил он сам в себе. — «Это глупо, неуместно, нечестно по отношению к брату, который лежит сейчас в бреду и зовёт её… И вообще, это всё её женские чары, которые каким-то непостижимым образом завладели моей душой…»

Но глаза снова нашли её, и Евгений Петрович снова смотрел. Смотрел и не мог оторвать взгляда, будто привязанный невидимой нитью, которая становилась только крепче с каждой секундой. Он даже перестал слушать то, о чём говорил главный организатор соревнований, представлявший команды и объявлявший правила. Голос чиновника превратился в монотонный фон, а всё существо молодого человека сосредоточилось на Катерине Павловне — на том, как она держит голову, чуть наклонив её вбок, как поправляет выбившуюся прядь волос, как нервно сжимает край плаща…

Как она сильна и при этом ранима, думал он, сам не замечая, как мысли уводят его всё дальше. Как она талантлива и как много в ней внутренней силы. Почему он раньше всего этого не замечал? Почему считал её пустышкой, дурнушкой, наглой охотницей за чужим богатством? Нет, теперь перед ним стоял совершенно другой человек — не та испуганная девица, что путалась под ногами в доме брата, не та хитрая бестия, что якобы строила глазки конюху, а женщина, которая способна сама выковать свою судьбу собственным упорством.

И невольно, как-то сам собой, Евгений Петрович начал впадать в другую крайность. Если раньше он унижал её, приписывая самые гнусные качества, то теперь, не замечая, начал слишком обожествлять, видеть в ней только хорошее, возводить на пьедестал, которого, возможно, и не было вовсе…

Он уже не замечал её недостатков — если те и были, — не замечал, что она тоже может ошибаться, уставать, срываться. В его глазах она становилась идеалом, недосягаемым совершенством, и это было очередной ловушкой, в которую он с радостью шагал, не видя подвоха.

— …и поэтому первый раунд — лучший кружевной зонтик! — голос организатора наконец пробился сквозь его оцепенение.

Евгений Петрович вздрогнул, тряхнул головой и вернулся в реальность. Кругом кипела работа: команды раскладывали свои изделия на длинных столах, судьи вставали со своих мест и начинали обход. Он заставил себя сосредоточиться, отогнать наваждение и думать только о деле.

Первый раунд прошёл ровно, без сюрпризов. Зонтики, созданные благодаря богатой фантазии Катерины Павловны, — кружевные, ажурные, с узором из виноградных лоз, — произвели на судей благоприятное впечатление, но южане выставили нечто невероятное: их изделие было связано в технике, напоминавшей чешую дракона, каждая пластинка переливалась и двигалась отдельно. Они получили максимальные баллы, а команда Евгения Петровича чуть меньше, что позволило остаться на втором месте.

Следующий раунд был посвящён кружевным перчаткам. Здесь работы собственной команды оказались вне конкуренции: тончайшая структура, воздушные цветочные гирлянды, иллюзия живой ветки, обвивающей пальцы, привели судей в восторг. Один из них, пожилой мастер с седой бородой, даже попросил разрешения примерить перчатки и долго вертел рукой, разглядывая узор на свету. Перчатки южан были безупречны с технической точки зрения, но лишены души — ровные, гладкие, без единой ошибки, но и без единой изюминки. Судьи поставили им высокие баллы, но команда Яковинского княжества получила чуть выше.

К концу второго раунда две команды — южане и команда Евгения Петровича — шли практически наравне, с минимальным отрывом. Остальные заметно отстали: их изделия были хорошими, качественными, даже красивыми, но совершенно обычными, ничем не выделяющимися, без той искры, что превращает ремесло в искусство.

Третий раунд был на лучшую кружевную шаль. Шаль, созданная по схемам Катерины Павловны, будто сотканная из утреннего тумана, с ажурным узором, переходящим от плотного центра к прозрачным краям, вызвала восхищённые вздохи даже у суровых судей. Но южане снова удивили: их шаль была сделана из нитей, окрашенных в цвета заката — оранжевый, розовый, золотой, — и узор имитировал волны, набегающие на берег. Это было красиво, необычно, но, как показалось Евгению Петровичу, слегка вычурно. Однако судьи были в восторге. Очки снова были в пользу соперников.

И вот настал черёд четвёртого раунда — представления главного изделия. У яковинцев был веер, у южан — нечто вроде кружевной накидки на плечи, расшитой жемчугом. Судьи долго совещались, рассматривали каждую деталь, и в итоге объявили, что веер яковинцев признаётся лучшим — его тончайшая работа, павлиний хвост из серебряных нитей, превзошёл даже искусную накидку южан. Счёт сравнялся.

Оставался последний, пятый раунд — проверка теоретических знаний. Именно здесь Евгений Петрович собирался блеснуть: он готовился к нему несколько недель, штудировал учебники, конспектировал, запоминал тонкости кружевного дела, чтобы лично отвечать на вопросы судей. Он уже мысленно перебирал возможные темы, когда неожиданно поднялся посол южного государства — пожилой вельможа с острым взглядом.

— Уважаемые коллеги, — произнёс он на ломаном языке яковинского княжества, — позвольте внести предложение. В этом году мы решили немного изменить формат последнего раунда. Теоретическая часть, конечно, хороша, но не лучше ли проверить практические навыки мастериц здесь и сейчас? Пусть каждая команда выставит по одной мастерице, и они свяжут небольшое изделие прямо на глазах у всех — на скорость, на качество, на оригинальность узора. Скажем, кружевную салфетку со сложным орнаментом. И тогда мы увидим истинное мастерство, а не только готовые результаты долгих месяцев работы.

По залу пробежал взволнованный гул. Судьи зашептались, советуясь. Евгений Петрович почувствовал, как холодок страха пробежал по спине. Теоретическая часть была его козырем — он готовился к ней несколько недель, а практика… практика была не для него. И среди его команды только один человек мог справиться с заданием такого уровня — только его бывшая невестка.

Он повернулся к Катерине Павловне. Их взгляды встретились, и в её глазах он прочитал точно такое же понимание.

И тогда она кивнула — коротко, едва заметно, но с такой решимостью и уверенностью, что у молодого человека перехватило дыхание. А потом Катерина Павловна шагнула вперёд, напомнив ему несгибаемого воина, спешащего на битву.

Сердце Евгения Петровича заколотилось в груди, как бешеное. Как она была хороша сейчас — хоть и немного бледная от волнения, но сосредоточенная, с ярким огнём в глазах, который он столь явно видел впервые. Как она восхищала его — своим мужеством, своим талантом, своей готовностью взять на себя ответственность!

Да что же это такое? Почему он был таким слепым идиотом всё это время? Почему не разглядел это сокровище раньше, чем его брат?