Глава 43. Узнал…

Ликование было абсолютным. Наши мастерицы обнимались, плакали, смеялись. Зрители кричали «Браво!», а я стояла посреди этого шума, как в тумане, чувствуя, как внутри разливается лёгкость. Наконец-то недели бессонных ночей, трудов, стараний, споров и страхов отпустили душу, и теперь я будто плыла, не касаясь ногами земли.

Команду Яковинского княжества попросили пройти для торжественного награждения. Раздался голос распорядителя, и всех нас, двенадцать человек, выстроили в шеренгу перед судейским столом. Только тогда я заметила, что в глубине зала, на возвышении, затянутом пунцовым бархатом, находится княжеская ложа. Там сидел сам князь — я узнала его по портретам, висевшим в здании суда. Невысокий, плотный мужчина с седой бородой и острым взглядом — он смотрел сейчас именно на нас, на нашу пёструю разношёрстную команду, и в его глазах читалась нескрываемая гордость.

— Вы показали, на что способны настоящие мастера Яковинского княжества, — произнёс правитель торжественно. Голос его звучал негромко, но покровительственно. — Южане трижды были первыми, но сегодня вы доказали, что наше ремесло ничуть не уступает их таланту, а в чём-то даже и превосходит. Поэтому я повелеваю вручить вам не только обещанный мешочек золотых монет, но и памятные медали с изображением княжеского герба, а также каждому члену команды почётные грамоты, которые отныне будут давать вам право на снижение налогов при ведении собственного дела.

Зрители зааплодировали, а я почувствовала, как радость забилась в груди. Снижение налогов — это было не просто почётно, но и невероятно ценно для нашего с Марьей будущего дела, для той мастерской, которую мы с Софьей Андреевной только начали создавать.

Нас награждали по одному. Я едва ли не первой подошла к князю, принимая из его рук тяжёлую золотую медаль на ленте, а потом и грамоту — плотный лист пергамента с княжеской печатью. Всё внутри меня трепетало от счастья. Я, Катерина Павловна, бывшая жена, изгнанная мужем, женщина, которую вышвырнули на мороз без денег и крыши над головой, стояла сейчас перед князем и получала награду за свой талант. Это было невероятно, почти нереально, но я ощущала абсолютное, безоговорочное торжество.

Когда церемония закончилась и нас отпустили обратно в зал, я оглядела свою команду и вдруг поняла, что кого-то не хватает. Кого-то важного, кто должен был стоять рядом с нами и разделять этот триумф и радость. Стоп, где Евгений Петрович? Где неугомонный и очень вредный управляющий, который вёл нас к этой победе, кто принимал правильные решения, спорил, бушевал, но всё-таки был мудр?

Его не было.

Я огляделась ещё раз, но высокой фигуры аристократа нигде не было видно. Странное, необъяснимое беспокойство зашевелилось в груди. Хотя зачем мне, в конце концов, переживать о нём, об этом заносчивом и своенравном человеке? Но сердцу не прикажешь — оно колотилось в груди неспокойно и упорно.

Когда нас наконец отпустили, и толпа начала рассасываться, я схватила Марью за руку и потащила её через весь зал к выходу, на ходу спрашивая:

— Где Евгений Петрович? Ты его видела? Почему его не было на награждении?

Мы вышли во двор. Здесь уже стемнело, фонари отбрасывали неровные круги света на потрёпанную временем брусчатку.

Марья приблизилась ко мне и тихо произнесла:

— Госпожа, он уехал ещё тогда, когда вы только начали вязать салфетку. Обещал вернуться как можно скорее, но, к сожалению, так и не появился. Что именно случилось, никто не знает, но, наверное, что-то очень важное, потому что господин выглядел весьма взволнованным.

Я замерла, чувствуя, как внутри разливается глубокое разочарование, которое никак не могла подавить. Неужели Евгений Петрович не видел моего триумфа? Неужели он пропустил тот самый момент, когда моё изделие было готово и принесло нам победу? Мне так хотелось, чтобы он увидел всё это, чтобы увидел, как мне вручают награду, чтобы наконец понял, какая я на самом деле, чтобы оценил и восхитился. Осознание того, что он всё пропустил, причиняло почти физическую боль, и это повергло меня в уныние.

Я снова разозлилась на себя, на свои чувства, потому что никак могла выбросить этого мужчину из головы.

— Наверняка у Евгения Петровича были очень серьёзные причины уехать, — мягко продолжила Марья, будто прочитав мои мысли. — Он ведь не из тех людей, кто бросает дела на полпути.

Я кивнула, но ничего не ответила, потому что боялась выдать себя.

Между тем гости и участники соревнований постепенно разъезжались. Кареты одна за другой покидали двор. Вокруг становилось всё темнее и тише.

Мы с Марьей не спешили присоединяться к остальным, потому что должны были дождаться Афанасия, который обещал подъехать, когда схлынет основная толпа. Уже совсем стемнело, и я удивилась, как быстро наступила ночь. Неужели соревнования длились так долго?

Марья беспокойно оглядывалась по сторонам, а потом произнесла:

— Госпожа, я, наверное, выйду за ворота, поищу Афанасия. Может быть, он остановился где-то неподалёку и просто смущается подъезжать. Ведь наша телега здесь выглядит очень неуместно на фоне всякого рода дорогих карет.

— Да-да, конечно, — поспешно ответила я. — Ты права. Иди проверь, но далеко не отходи, уже темно, и неизвестно, кто может бродить по улицам в такой час.

— Не волнуйтесь, я мигом, — обрадовалась Марья и, подхватив юбки, убежала прочь, скрывшись за воротами.

Я осталась в темноте, немного озябшая, чувствуя, как усталость наваливается на плечи неподъёмным грузом. Тишина вокруг была такой же густой, как эта ночь, и я уже начала подумывать, не пойти ли мне вслед за Марьей, когда сзади вдруг послышались шаги — быстрые и торопливые.

Резко развернувшись, я увидела стоящего в нескольких шагах от себя запыхавшегося и взволнованного Евгения Петровича. Несмотря на полумрак, я хорошо различала черты его лица — резкие, точеные, освещённые тусклым светом единственного горящего фонаря. А блеск в его глазах заставил моё сердце биться чаще.

— Ну что? — он шагнул ещё ближе и остановился буквально вплотную ко мне, так близко, что я снова ощутила этот проклятый аромат хвои, от которого кружилась голова. — Чем всё закончилось? Я так ничего и не узнал. Мне пришлось срочно уехать. Я боялся, что не успею вернуться к финалу, и в итоге действительно не успел.

Он выглядел сейчас таким дружелюбным, таким простым и открытым — совсем не тем самодовольным, надменным вельможей, который представал передо мной почти всё время. И от этой перемены внутри сразу потеплело, хотя я не должна была быть такой доверчивой.

— Мы победили, — произнесла я взволнованно. — Наша команда получила главный приз, а князь вручил нам медали и почётные грамоты. Это было невероятно, Евгений Петрович. Южане были в шоке. Моя салфетка вышла именно такой, какой я задумывала, и нам начислили высший балл.

Я говорила и говорила, а Евгений Петрович слушал, не перебивая, и смотрел на меня с таким выражением на лице, будто… безмерно обожал.

И вдруг, прежде чем я успела понять, что происходит, он сорвался с места и схватил меня в объятия. Крепко, почти до боли, и даже немного закружил.

— Ты молодчина, Катерина Павловна, — зашептал он мне на ухо; голос его дрожал от волнения. — Ты просто невероятная! Ты справилась, победила. Я так счастлив, что не могу передать этого словами.

Честно говоря, я испугалась не столько его объятий, сколько того, что он так сильно меня трясёт. Ведь ребёнок внутри меня отозвался на каждое движение тревожным толчком. Я поспешно выровнялась и попыталась отстраниться, но в этот момент поняла, что мы прижимаемся друг к другу слишком плотно, слишком тесно. И мой живот — тот самый, который я так старательно скрывала под широкими юбками — упирался Евгению Петровичу прямо в бок.

Он замер. Я видела, как меняется его лицо: сперва на нём возникло недоумение, потом изумление, потом он нахмурился. Его рука, всё ещё лежавшая на моей талии, скользнула ниже, туда, где под тканью платья угадывался округлый твёрдый живот. И он замер, будто наткнулся на стену.

И в этот момент ребёнок, будто чувствуя чужое прикосновение, сильно стукнул ножкой прямо в ладонь Евгения Петровича.

Тот вздрогнул, словно его ударило током, и отшатнулся — сначала на шаг, потом на два. Его глаза, ещё совсем недавно полные огня и восторга, стали огромными и ошеломлёнными.

Он всё понял. Понял, что я жду ребёнка, что скоро стану матерью, что под моим сердцем бьётся маленькая жизнь, к которой он, очевидно, не имеет никакого отношения.

И я тоже кое-что поняла. Поняла, что с этого момента всё станет ещё хуже, чем раньше, что между нами выросла пропасть, которую не преодолеть никакими победами, медалями и доверительными разговорами. И почему-то осознание этого вызвало во мне отчаянную, полную безысходности боль…