Глава 44. Боль и холод…

— Вы… Вы ждете ребенка? — Евгений Петрович то ли спрашивал, то ли констатировал факт. Голос у него неожиданно охрип, смотрел он на меня ошеломленно, не веря своим глазам, и отступил еще на шаг.

Я чувствовала себя ужасно, как будто лишенная всякого достоинства. Но ведь это глупо и даже постыдно — так себя чувствовать! Я ни в чем не виновата, поэтому не собираюсь стыдиться того, что ношу этого ребенка, вот только есть один неприятный и сложный для меня факт: я действительно не знаю, кто его отец.

— И кто же его отец? — вторя мне, спросил Евгений Петрович, а потом, спохватившись, уточнил: — Я так понимаю, это мой брат? — но тут же тряхнул головой и сам себе возразил: — Нет, это не может быть Трофим…

Я нахмурилась. Чего вдруг такая перемена? Отчего он так уверен, что я беременна не от бывшего мужа?

Лицо Евгения Петровича стало жестче. Он смотрел на меня уже без прежней растерянности, даже холодно. И этот холод пронизывал меня до глубины души. Да, я боялась именно этого — больше всего на свете боялась его презрения.

— Отец ребенка — тот конюх, я полагаю? Значит, между вами что-то было? Значит, это правда? — разочарование в голосе молодого человека было для меня невыносимым.

Мои щеки горели, став пунцовыми от стыда. Отчаянно хотелось провалиться сквозь землю.

— Нет, это не он! — воскликнула я гневно и отвернулась.

— Тогда кто? — крикнул мне в спину Евгений Петрович с какой-то глухой злостью. — Кто отец?

И я поняла, что мне нечего сказать. Все, что мне оставалось, — это попытаться сохранить чувство собственного достоинства. Поэтому я резко развернулась, посмотрела на Евгения Петровича с вызовом и сказала:

— Я не обязана перед вами отчитываться. Это моя личная жизнь, и вы к ней не имеете никакого отношения!

Евгений Петрович побледнел. Я увидела это даже в полумраке. Линия его губ стала жесткой, тело напряглось. Он смотрел на меня с укором некоторое время, потом резко отвернулся и произнес:

— Ладно, это действительно не мое дело. Я подвезу вас, коль уж никого не осталось…

Последняя фраза прозвучала просто отвратительно — как будто он делал мне великое одолжение, да еще и с неудовольствием, с отвращением, можно сказать, терпя моё присутствие через силу.

— Как-нибудь сама доберусь, — выкрикнула во мне задетая гордость. — И без вашей помощи обойдусь!

А внутри всё выло и рвалось на части.

— Ну уж нет! — резко развернувшись обратно и сурово на меня посмотрев, произнес Евгений Петрович. — Мое благородство не позволит бросить одинокую беременную женщину посреди ночи непонятно где. Немедленно идемте со мной!

Он схватил меня за руку и буквально потащил за собой. Мне хотелось вырваться, но я понимала: сейчас свою гордость нужно засунуть куда подальше. Мне нужно домой, нужно в тепло, нужно отдохнуть. Необходимо думать о ребенке, а не о том, сколько боли сейчас в душе, не о том, что мне так отчаянно плохо.

Несмотря на сегодняшнюю победу, несмотря на признание моего таланта, в тот миг всё для меня померкло.

О, Боже, но почему? Почему этот человек — грубый, противный, несносный человек — стал для меня важным? Почему он? Почему не кто-то другой, более добрый, простой, приземленный, кто бы меня понял, поддержал? Наверное, я слишком многого хочу. Или, может, это кара какая-то…

Я вырвала руку из его хватки, подобрала юбки и пошла к его карете самостоятельно, напрочь забыв о том, что где-то неподалеку меня ожидают Афанасий и Марья — настолько сильным было потрясение от случившегося. У меня в голове всё перемешалось, и пульсировала только одна мысль: пусть подвозит, пусть заботится. Это его обязанность. Я как-нибудь переживу его отвращение. Как-нибудь переживу…

Карета тряслась на ухабах нещадно. Мы молчали и всеми силами не смотрели друг на друга всю дорогу. Я была напряжена до предела. Ощущения были такие, будто кто-то вынул из меня сердце, прожевал его и сунул обратно. Отчаянно хотелось сбежать и забыть об этом Евгении Петровиче навсегда.

Однако мы — соседи по ремеслу, будем часто встречаться. А, ну и пусть, плевать! Пусть он думает, что угодно. Я сосредоточусь на собственной жизни, рожу ребёнка, буду жить хорошо. Скоро всё пройдёт. Я просто дала волю ненужным эмоциям, вот и всё. Я забуду о нём. Растопчу все воспоминания и буду жить прекрасно. У меня ещё будет возможность жить припеваючи и радоваться жизни. А сейчас… сейчас мне нужно просто забыть, просто заставить себя не думать…

Наконец карета остановилась, и кучер выкрикнул, что мы на месте. Я первая вскочила с места, пытаясь выбраться из кареты, но Евгений Петрович подался наперерез. Из-за этого мы столкнулись с ним прямо у дверцы кареты. Замерли. Неловкость просто зашкаливала, и мне пришлось отступить на шаг назад.

Он стремительно выскочил и даже подал руку, а я её демонстративно проигнорировала. Не хватало ещё пользоваться услугами человека, который меня презирает. Ещё чего! Вышла сама, демонстративно не глядя ему в глаза. Думала вообще молча уйти, не сказав ни слова. Однако в конце концов замерла, развернулась и, посмотрев Евгению Петровичу в глаза, произнесла:

— Вынуждена поблагодарить вас за то, что подвезли.

Мои слова были пропитаны таким холодом, что Евгению Петровичу впору было замерзнуть на месте.

— К сожалению, нам придется встречаться мимоходом, случайно. У нас общие коридоры. Надеюсь, мы будем вежливы друг к другу и не более того. Мы с вами проделали большую работу, поучаствовали в одном общем деле. Но на этом наши пути расходятся. Надеюсь, навсегда. Всего вам доброго, Евгений Петрович. Прощайте.

Мне хотелось сказанным поставить точку, очертить между нами границу, преграду, линию — всё то, что отделит меня от этой боли, клокотавшей внутри.

Молодой человек несколько мгновений рассматривал меня без единой эмоции на лице.

— Что ж, вы правы, — наконец заявил он высокомерно. — Наши пути расходятся. Надеюсь, впредь вы будете вести себя благоразумно.

Он намекал на моё якобы распутное поведение, потому что я якобы забеременела от конюха.

Я скривилась с отвращением.

— Смею напомнить, что моя жизнь вас на все сто процентов не касается. Я буду жить так, как мне захочется. Поэтому прошу вас, оставьте свои пожелания при себе.

Сказав это, я развернулась и поспешила к воротам. Проскользнула во двор и закрыла за собой калитку с таким шумом, будто хотела её сломать.

Оказавшись отрезанной от Евгения Петровича этой хлипкой преградой, я почувствовала, что меня выворачивает наизнанку. Не тошнотой, нет — потоком слёз. Беззвучных, горьких и ужасно болезненных. Слёзы катились по щекам, как сумасшедшие, я не могла их остановить. Рыдания рвались из груди, но я зажала рот рукой и не позволяла себе издать ни звука, потому что Евгений Петрович не уезжал. Он почему-то стоял и не двигался с места, и только кони, запряженные в карету, нетерпеливо били копытами и фыркали, словно подгоняя глупого человека поскорее убраться отсюда.

Я рыдала и надеялась, что после этих слёз я просто умру — умру для любых эмоций, связанных с Евгением Петровичем. Надеялась, что эти слёзы очистят душу. Очень надеялась, что окаменею и больше никогда не вспомню о нём как о ком-то важном.

А он всё не уходил.

Ну и зачем ты здесь стоишь? Зачем ты душу мне наизнанку выворачиваешь?

И в это мгновение ребенок зашевелился в утробе, будто говоря: «Мама, не плачь. Всё ещё будет хорошо».