ГЛАВА 35

ПИТЕР  

Этой женщиной невозможно было насытиться. Каждый ее вздох, каждый стон, каждый изгиб тела под моими руками вписывался в память на уровне инстинктов, глубже любого сознания. Я понимал разумом, что нас ждут дела — важные, неотложные, от которых зависит наше будущее, ее судьба, жизнь нашего ребенка. Но стоило ей прикоснуться ко мне, как все это отступало на второй план, затмеваемое простым желанием быть с ней, чувствовать ее, знать, что она здесь, живая и моя.

За себя я не волновался. Но за нее… За хрупкую жизнь, что зародилась под ее сердцем… Страх сжимал мне горло стальными тисками.

— Почему ты так на меня смотришь? — прошептала она, прикусывая свои уже припухшие, покрасневшие от поцелуев губы. В ее глазах читалась усталость, но и та самая уютная, домашняя нежность, которую я когда-то потерял и так отчаянно надеялся отыскать. Моя…

Я ответил не сразу. Вместо этого я провел ладонью по ее плоскому еще животу, где, как я теперь безошибочно чувствовал, билась еще одна крошечная, новая жизнь. Наше продолжение. Наше будущее, ради которого я был готов на все.

— Ты спрашивала, что теперь, — тихо сказал, вдыхая ее запах — смесь озерной воды, ночного леса и чего-то неуловимого, что было просто ее. Я зарылся лицом в ее светлые, мягкие волосы.

Она еле заметно кивнула, прильнув ко мне еще ближе, и это простое движение снова заставило кровь вспыхнуть. Совершенно невозможно было вести серьезные разговоры, когда она была обнажена рядом, а ее бархатная кожа, теплая и живая, так и манила прикоснуться, забыть обо всем на свете.

— Мы поженимся, — заявил твердо, не оставляя пространства для дискуссий.

Она резко отпрянула, отрицательно качнув головой. Холодная струя тревоги пронзила меня, заставляя напрячься. Как это нет? Что она имела в виду?

— Это не обсуждается, — голос мой прозвучал жестче, чем я планировал. Притянул ее обратно, не желая отпускать даже на сантиметр, — Мой ребенок родится в официальном браке. Под защитой нашего имени, нашего статуса и нашей истинности, — заявил, но на самом деле больше всего боялся просто ее потерять.

— Питер… — в ее голосе послышалась мольба, но я был непреклонен.

— Я не принимаю никаких возражений, — перебил ее, целуя снова, чтобы запечатать свои слова, чтобы она почувствовала всю серьезность моих намерений.

— Все так зыбко и неясно… Ты приближенный короля, главный ловец… — попыталась возразить, вырываясь из поцелуя, — У тебя могут быть огромные проблемы из-за меня! Из-за нас!

— Теперь все изменится, — попытался успокоить ее, гладя спину девушки, — Раз я сумел оборачиваться, то значит, Вильда провела ритуал. Не уверен, что в точности как она планировала, но теперь отношение к чужим изменится. Теперь мы знаем, что тьма — это проклятая драконья магия.

— Это опасность для всех, Питер! — ее глаза сверкнули. Она говорила не как испуганная девушка, а как взрослая женщина, трезво оценивающая ситуацию, — А что обычно делают с опасными? — она замолчала, продолжения и не требовалось.

— Я поговорю с королем, — уже знал что должен сказать ему, — Все объясню, — будет непростой разговор, но он неизбежен.

Она горько усмехнулась, и в этой усмешке была бездна усталости и неверия.

— И о каком таком ребенке ты вообще говоришь? — спросила она, и в ее голосе прозвучала такая щемящая грусть, что у меня сжалось сердце.

— О том, которого ты носишь под сердцем, — ответил, смотря ей прямо в глаза, — Нашем ребенке.

Ее глаза широко распахнулись, длинные ресницы затрепетали.

— Что?! — это был не вопрос, а выдох, полный шока и недоверия, — С чего ты… с чего ты взял, что я беременна? Это невозможно!

— Ведьма сказала, — признался, — Но сейчас я чувствую это сам. Здесь, — снова положил руку ей на живот.

— Сам? — она переспрашивала, словно не веря своим ушам. Ее лицо вытянулось, и я снова ощутил прилив беспокойства. Она не была счастлива. Она была будто напугана. — Но как? Это же… Как я могу быть твоей истинной? Настоящей? Ты же сам говорил…

— Самой настоящей, — перебил ее, крепче прижимая к себе, — Я ошибался. Я был слепым, самоуверенным идиотом. Я сопротивлялся этим чувствам, не хотел верить, что все по-настоящему. Кто захочет признавать, что он совершил величайшую ошибку в жизни, разведясь с самой своей судьбой? Еще в храме были знаки, но я гнал их прочь. Не желал ничего видеть, упрямо рассчитывая только на себя, на свои старые догмы.

— Я… — она попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле. И вместо них из ее глаз хлынули слезы. Тихие, горькие, беззвучные.

Мое сердце ухнуло.

— Ты что? — сжал ее плечи, пытаясь поймать ее взгляд, — Не хочешь детей? Не хочешь моих детей?

— Хочу! — вырвалось у нее сквозь рыдания, и она закрыла лицо ладонями, ее плечи тряслись, — Очень хочу! Больше всего на свете!

Тогда я вообще перестал что-либо понимать.

— Тогда в чем дело, Оля? — попытался отвести ее руки от лица, но она сопротивлялась.

— Я ведь бесплодна… — выдохнула она, и эти слова прозвучали как приговор, — В моем мире… врачи сказали, что у меня никогда не будет детей. Никогда. Это… это невозможно, Питер. Ты ошибся. Ведьма обманула тебя. Или это… это что-то другое. Не ребенок. Что-то от той тьмы…

Ее голос сорвался на истерическую нотку. И тут до меня дошло. Весь ее ужас, все ее сопротивление. Это была не нежелание. Это была защита от надежды. От надежды, которая когда-то уже жестоко обманула ее и разбила ее сердце.

Острая, режущая боль пронзила меня — боль за нее, за всю ее прошлую жизнь, полную потерь и разочарований.

— Иди сюда, — сказал тихо, снова заключая ее в объятия, прижимая к своей груди и гладя по волосам, пока ее тихие рыдания постепенно стихали, — Теперь ты здесь. В другом мире. В другом теле. С другой кровью. Твое старое проклятие осталось там. Здесь все будет иначе. Доверься мне. Доверься нам.

Я чувствовал, как ее тело постепенно расслабляется в моих объятиях, как ее дыхание выравнивается. И глубоко внутри, в самом центре моего существа, я знал. Я чувствовал крошечную, но упрямую искру новой жизни, связанную со мной неразрывной нитью. Это был не обман. Это было самое настоящее чудо. И я поклялся себе, что сделаю все, чтобы его защитить.

Теперь, когда я несу ответственность за троих, нужно было возвращаться. Для начала было бы неплохо раздобыть одежду. У Оли имелось какое-никакое платье. А вот я остался совершенно нагой. Конечно, это самая маленькая из наших проблем, но все же…

ОЛИВИЯ

Обычно девушка сама сообщает будущему папочке радостную новость, а не наоборот… Но мне грех жаловаться. Я безумно, до головокружения, до слез рада. Просто поверить не могу, что это правда. Не чудовищный сон, не галлюцинация, не жестокая шутка судьбы.

Я беременна! — эту фразу хочется выкрикивать на все лесное эхо, танцевать от счастья прямо голышом на этом песчаном берегу, под удивленными взглядами звезд и спящих деревьев. Казалось, крошечная жизнь внутри меня излучает собственный свет, затмевая все страхи и тревоги.

Неужели это правда? — все же не укладывается в голове. Ведь годами, целую вечность в моем мире диагноз «бесплодие» был клеймом, приговором. Я носила его как шрам, о котором не говорят, но который всегда чувствуешь.

Мы с Питером — истинные. Наши бурные, страстные, всепоглощающие ночи не остались без последствий. Вспоминаю тот странный день в храме, когда служитель пытался определить с помощью артефакта, не беременна ли я. Тогда мы не получили четкого ответа. Я не придала этому значения, списала на сбой или свою иномирность. А получается, следовало бы задуматься… Жизнь уже теплилась во мне, просто магия этого мира еще не могла ее распознать, как не могла распознать нашу связь.

Я уже… нет, не смирилась, я сгорбилась под тяжестью того приговора. Приняла его как данность и решила посвятить себя чужим детям, чтобы компенсировать эту зияющую пустоту, эту нереализованную потребность быть нужной, дарить любовь. Отсюда работа в детском саду, а здесь рьяное желание открыть приют. Нет, это не значит, что я сверну эту затею, я и дальше продолжу начинания, даже получив свое желанное «вознаграждение».

Но теперь стало в разы страшнее за свое будущее. За наше будущее.

Но теперь, когда мечта стала такой близкой, стало в разы страшнее. Страшнее за наше хрупкое, зыбкое будущее. Питер так уверенно, так твердо говорил о браке, о настоящей семье. А у меня все сжималось внутри в комок леденящего ужаса. Я боялась не справиться. Боялась, что все разрушу. Боялась, что это счастье окажется миражом и исчезнет, как дым.

Эту ночь он прижимал меня к себе крепко-крепко, не выпуская из объятий, словно я могла убежать. А прошлую мы переплелись так тесно, что стали единым целом. Мы дышали друг другом, полностью поглощены и растворены до такого состояния, когда исчезают границы, и ты уже не понимаешь, где заканчиваешься ты и начинается он. Такого единения не только тел, но и душ у меня не было никогда.

— Ты не будешь снова… оборачиваться? — спросила я утром, осторожно касаясь его плеча.

— Нет, — ответил он коротко, и в его глазах мелькнула тень беспокойства, — Я плохо контролирую это. Не понимаю, как это работает. Опасно снова обращаться, пока не научусь управлять.

Да, он с огромным трудом вернул себе человеческий облик, и было ясно — пока он не освоится с этой новой частью себя, любая трансформация может стать роковой. А для обучения не было ни времени, ни знаний.

Хотя время у нас, технически, было. Мы могли бы затаиться в лесу, отсиживаться, пока в стране бушевал шторм, вызванный раскрытием заговора Вильды. Но мы оба понимали — это было невозможно. Нельзя было просто ждать, пока другие решают нашу судьбу.

Неизвестно, как король отреагировал на длительное отсутствие своего главного ловца. Наверняка он уже считал Питера мертвым. Эта мысль заставляла меня сжиматься от тревоги. Надеялась, что Питеру действительно удастся найти нужные слова, прийти к какому-то компромиссу. Но не переживать было выше моих сил.

Мы шли вперед: голый, но невозмутимый мужчина с осанкой короля и женщина в порванном, грязном платье, больше похожая на беженку. Нам никто не встречался — мы забрались действительно далеко от цивилизации. К концу дня мои ноги горели, спина ныла, и я мечтала только о привале. Питер же, казалось, не чувствовал ни малейшей усталости, его энергия била ключом.

— Путешествовать, сидя на спине у дракона, куда увлекательнее и быстрее, — усмехнулась, валясь у костра и растирая затекшие мышцы.

— Прости, — искренне сказал он, садясь рядом и принимаясь массировать мои ступни своими большими, теплыми руками. Я и не сердилась по-настоящему. Как можно сердиться на человека-дракона, который только что перевернул твою жизнь с ног на голову?

Я заснула почти мгновенно, едва голова коснулась его колена. И мне приснился сон. Яркий, четкий, пугающе реальный.

Я стояла в пустоте. И передо мной была она. Оливия. Настоящая Оливия Вайнер. Она смотрела на меня не просто недовольно — ее взгляд был полон такой ненависти и обиды, что мне стало физически больно. Я замерла, боясь пошевелиться, боясь сделать лишний вздох, ждала, пока она начнет первой, скажет, что ей нужно.

— Я хочу свое тело назад, — заявила она категорично, без предисловий и лишних слов. Ее голос звучал холодно и резко.

— Нет, — мой собственный язык казался ватным и непослушным, но я заставила себя выдохнуть это слово. Мой самый страшный кошмар становился явью. Она вернулась, чтобы потребовать свое по праву.

Но не сейчас… Не знаю, как бы я поступила, не узнай я о беременности, но сейчас я не могла просто так отказаться от всего. Это было эгоистично, несправедливо, ужасно по отношению к ней, но Я НЕ МОГУ…

— Дрянь! — ее милое лицо исказила гримаса злобы, — Я тебя еще спрашивать буду?! Пошла вон!

Она кинулась на меня, ее пальцы впились в мои плечи, пытаясь вытолкнуть, вышибить меня из собственного тела. Я ощутила жгучую боль и дикий страх.

Но… ничего не произошло. Я осталась на месте, словно вросла в эту плоть корнями.

Оливия отпрянула, ее глаза расширились от изумления и ярости.

— Как ты держишься? Что-то мешает мне… что-то не пускает!

И я поняла. Поняла мгновенно и безоговорочно. Это был он. Наш малыш. Крошечная, но уже невероятно сильная жизнь внутри меня создала свою собственную защиту, свою связь с этим телом, став неразрывной частью его. Он был моим якорем.

— Прости меня… — мои глаза наполнились слезами, чувство вины душило меня сильнее ее рук, — Оливия, прости…

— Я не хочу умирать… — ее голос вдруг сломался, в нем послышались слезы и детская беспомощность, — Я хочу назад… Я хочу к нему…

Над девушкой вдруг появилось белое свечение, очень похожее на портал, которыми мы перемещались, но не темный, а белый с золотистым сиянием. Ее стало закручивать туда. Ее фигура стала прозрачной и начала растворяться.

Она посмотрела на меня в последний раз. И в ее взгляде уже не было ненависти. Лишь бесконечная печаль и… облегчение?

Я же резко проснулась. Вся в слезах, трясущаяся от страха и одновременно от облегчения и щемящей, пронзительной жалости.

— Она ушла… — проговорила дрожащими губами.

— Кто? Что случилось, Оля? — Питер сразу же был настороже, его руки крепко сжали мои плечи, пытаясь вернуть меня в реальность и успокоить.

— Оливия, — с трудом перевела дух и пересказала ему сон, все видения, все слова. Он слушал, не перебивая, его лицо было серьезным и непроницаемым. Я не смотрела на него, уткнувшись взглядом в тлеющие угли костра, боясь увидеть в его глазах разочарование, осуждение. Он действительно после этого хочет, чтобы я была его истинной и становилась матерью его ребенка?

— Я словно убийца, — прошептала, когда слова закончились, и осталась только давящая тяжесть на сердце, — Заняла ее место, ее жизнь, ее тело…

— Ты не виновата, — его голос прозвучал твердо и спокойно. Он приподнял мой подбородок, заставляя посмотреть на него, — Ни в чем. Вильда призвала тебя. Ведьма заключила ее душу в тот сосуд. Слава небесам, что она теперь свободна. Это лучше, чем вечное заточение в стеклянной тюрьме.

Трудно было не согласиться, но мне искренне жаль девушку, отдавшую свою жизнь из-за глупости.

— Она любит тебя, — выдохнула, чувствуя, как по щекам снова текут слезы.

Питер покачал головой, его большие пальцы нежно стерли слезы с моих щек.

— Это не любовь. Теперь я это понимаю, — он погладил меня по голове, заглянул в глаза. В его взгляде не было презрения, только нежность и принятие. Он прикоснулся к моим влажным от стекающих слез губам своими, невесомо поцеловал.

Я ответила ему, вкладывая в поцелуй всю свою благодарность, всю свою надежду и всю свою, теперь уже безраздельную, любовь. Мне нужно было чувствовать себя живой. Настоящей. Не самозванкой, не воровкой, а просто женщиной, любимой и любящей.