ГЛАВА 36

ОЛИВИЯ  

Питера не было два дня. Два дня, за которые я извелась и чуть не сошла с ума. Каждая минута тянулась как резина, каждая секунда отдавалась глухим, тревожным стуком в висках.

Он исчез, растворился в сером, промозглом вечере, оставив меня в полной, оглушающей неизвестности.

Я изводилась, медленно сходя с ума в четырех стенах маленькой, пропахшей травами и старостью комнаты. Старалась не нервничать — твердила себе это как мантру, кладя ладонь на еще плоский живот. Спокойствие, только спокойствие. Тебе нельзя волноваться. Но как оставаться спокойной, когда твое сердце разрывается на части от страха за него?

Он спрятал меня здесь, в этой глухой деревушке, затерянной на краю карты, словно драгоценность, которую нужно уберечь от чужих глаз. Дом принадлежал слепой старухе по имени Агата. Ей были нужны руки по хозяйству, а нам — крыша над головой. Постояльцы оказались как нельзя кстати.

Я мыла полы, чистила овощи, пытаясь заглушить тревогу монотонным трудом. Агата, с ее молочно-белыми, невидящими глазами и острым слухом, чувствовала мое напряжение.

— Мужчина твой сильный, — говорила она, разминая у печки тесто своими кривыми пальцами, — Вернется. Не первые такие лихие времена.

В тот последний вечер мы долго разговаривали. Говорили тихо, сидя у огня, пока Агата спала.

— Я не могу просто сидеть здесь и ждать! — шипела я, сжимая в кулаках грубую ткань своего платья, — Я не ребенок, которого нужно прятать в чулане, пока взрослые разбираются с проблемами!

— Это не чулан, а безопасное место, — его голос был спокоен, но в нем слышалась сталь, — А проблема не в том, что ты ребенок. Проблема в том, что ты — все, что у меня есть. И он, — его взгляд скользнул к моему животу, — Я не позволю никому даже прикоснуться к вам, пока я не буду уверен в вашей безопасности.

— А если с тобой что-то случится? Я даже узнаю об этом последней! Я буду сидеть здесь и гадать, ждать, сходить с ума!

— Со мной ничего не случится, — он сказал это с такой непоколебимой уверенностью, что на мгновение я ему поверила. Как только все урегулирую — вернусь за тобой. И мы будем вместе. Всегда.

Мы так и не пришли к согласию. Он был непреклонен, как скала. А я чувствовала себя предательницей, трусихой, которая согласилась отсиживаться в безопасности, пока тот, кого она любит, идет на риск.

Он ушел в ночь. Поцеловал меня так, будто хотел запечатлеть вкус моих губ на всю оставшуюся жизнь. И исчез за поворотом тропинки.

И вот прошло два дня. Два дня, за которые я пережила все круги ада. Я представляла его схваченным, раненым, мертвым. Я прислушивалась к каждому шороху за дверью, к каждому голосу на улице, ожидая услышать тяжелые шаги стражников или, того хуже, ледяной голос Ардаса.

Как же сложно было просто ждать. Невыносимо сложно. Особенно для меня, привыкшей все решать самой, бороться, а не сидеть сложа руки.

Я вышла во двор, чтобы подышать воздухом. Смотрела на дорогу, уходящую в лес, и шептала сквозь стиснутые зубы:

— Вернись ко мне.

На седьмой день я почти перестала смотреть на дорогу. Острая, режущая тревога притупилась, превратившись в тяжелую, свинцовую тоску, въевшуюся в каждую клеточку.

Решила, что завтра отправлюсь в дорогу. Больше не могу просто ждать. Начала собирать вещи, которых естественно было не много: запасное платье, да провизия. Раздобыла карту, хотя я ужасно ориентируюсь в пространстве. Договорилась с семьей, что едет в соседнее село на ярмарку, что они подвезут меня.

Питеру, если мы разминёмся, оставлю записку.

Не спав всю ночь, вышла рано утром на порог, попрощавшись с Агатой. И вдруг услышала стук копыт. Не одинокий конь, а несколько. Размеренный, тяжелый шаг. Не крестьянская телега, а что-то более существенное.

Сердце не заколотилось, а наоборот, словно замерло в груди.

По дороге, разбитой колесами и копытами, двигался небольшой отряд. Впереди — знакомый, до боли знакомый силуэт на вороном жеребце. Питер. Он сидел в седле прямо, его плащ развевался на ветру. Но это был не тот Питер, что уезжал. Его лицо было усталым, замкнутым, а вокруг ехали двое всадников в форме королевских гвардейцев.

Они остановились у калитки. Питер спрыгнул с коня, его движения были резкими, уставшими. Он бросил поводья одному из гвардейцев и шагнул ко мне. Его глаза встретились с моими, и в них я прочитала облегчение, что видит меня.

Бросилась ему на шею, прижимаясь крепко-крепко.

— Жив… — расплакалась, вдыхая родной аромат.

— Я же обещал, — поцеловал в висок, — Собирайся. Поедем знакомить тебя с королем.

ПИТЕР  

Тронный зал встретил меня гробовой тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием гигантских поленьев в каминах, расположенных по обе стороны от трона. Воздух был густым и тяжелым, атмосфера была пропитана гневом, исходящего от человека, восседающего на высоком резном троне.

Король Генрих сидел, откинувшись на спинку трона, пальцы сжимали резные звериные головы на подлокотниках так, что костяшки побелели.

Его лицо, обычно бледное и замкнутое, теперь пылало багровым румянцем, а тонкие пальцы судорожно сжимали и разжимали ручки кресла. Казалось, само пространство вокруг него сгустилось от невысказанной ярости.

— Гринувей, ты на волосок от того, чтобы я кинул тебя в темницу к ним, — прошипел он, и голос его был низким, словно предгрозовой гул. Он был зол, разве что молнии из глаз не метал, но взгляд его был столь же обжигающим и беспощадным.

Мне было уже известно, что Вильду и Ардаса схватили, хоть и пришлось приложить не мало сил. Они оказали мощное сопротивление.

Я молчал, стиснув зубы и опустив глаза в пол, давая правителю выговориться. Каждое его слово било по мне, как плеть, но я сносил это молча. Однако явственно ощущал ответное, дикое и первобытное недовольство своего внутреннего зверя. Дракон, чья природа была соткана из гордости и огня, рвался на волю, яростно бушуя в глубине моей души. Он был недоволен тем, что с ним так обращаются, но ещё больше тем, что мы оставил истинную далеко отсюда, совершенно одну, без защиты и тепла.

Так надо — успокаивал его. Терпение. Драконы не обладатели власти, так что придется научиться подчиняться, государственный переворот не собираюсь устраивать, как планировала ведьма.

— Из-за бабы… — король ядовито протянул эти слова, но тут же промолчал, ведь именно его «баба» и устроила весь этот грандиозный скандал, поставив под удар трон. Он резко замолк, изучая моё неподвижное лицо, — Язык проглотил?

— Что вы будете делать с ними? — твёрдо спросил, игнорируя его колкость и переходя к главному.

— Казню, естественно, — отрезал Генрих, и в его голосе не было ни капли сомнения, — Публично. На центральной площади. Чтобы другим неповадно было строить козни против короны.

— Вы с ней разговаривали?

Генрих скривился. Значит беседа получилась увлекательной.

— Она сказала, что ты теперь умеешь оборачиваться в дракона. Это правда.

— Да, — ответил я просто и прямо, не стал юлить и увиливать.

Он глубоко вздохнул, и этот вздох был красноречивее любых слов. Его взгляд, острый и пронизывающий, прошелся по мне с ног до головы, будто он желал убедиться в моих слова.

Пришли перемены, и всё уже не будет как прежде. Настал момент, который мудрый правитель должен был понять и принять. Генрих был уставшим, опустошённым годами правления и придворных интриг, и, как язвительно говорила Вильда, в последнее время его куда больше интересовали молоденькие фаворитки, чем судьба королевства.

Но сейчас на кону стояло нечто большее — его дальнейшее правление, сама судьба всего королевства. Пора встряхнуться и посмотреть реальности в глаза — или же более резвые из его же окружения непременно воспользуются моментом и разорвут его на части.

— Я по-прежнему верен короне, Ваше Величество. Заинтересован в порядке, как никогда прежде. Необходимо собрать верных людей и обсудить дальнейшую стратегию. Мир уже узнал о драконе. Нам нужно управлять этой новостью, а не бежать от неё.

— А не проще избавиться от него? — бросил угрозу в мой адрес, я был готов к такому повороту, но все же надеялся на разумность правителя, — Что ты предлагаешь? — заметив мою реакцию Генрих откинулся в кресле, его пальцы по-прежнему нервно барабанили по дубовым подлокотникам, но в глазах уже появился проблеск не только гнева, но и делового интереса.

Я не собираюсь отвоевывать корону, а надеюсь быть плечо плечом к правителю. Об этом ему и поведал, описал плюсы взаимовыгодного сотрудничества. Предстояло много работы. Теперь у короны появятся те, кто воспротивиться, и мы должны быть готовы.

— Боюсь ведьма нам еще понадобиться, — с трудом проговорил, но лишь она знает о чужих и проклятой крови драконов очень много, — Она одна обладает знаниями о Чужих, о проклятой крови драконов, о тех силах, что теперь входят в наш мир. Нам нужны её знания, чтобы понять, что происходит, и чтобы обернуть эту тёмную магию в нашу пользу, а не стать её жертвами.

Генрих ярился, его лицо вновь покраснело. Мысль о том, чтобы оставить в живых ту, что едва не лишила его трона, была для него горчайшей пилюлей. Он что-то пробормотал сквозь зубы о виселицах и предателях, но в итоге, сдавленно вздохнув, всё же кивнул. Рассудок победил гнев. Он понимал железную логику в моих словах, даже если она ему до смерти не нравилась.

— Ладно, — он отрезал, — Используем её. Но под строжайшим контролем, — он помолчал, а затем взглянул на меня с новым, внезапным любопытством, — И ещё одно. Хочу познакомиться с твоей… Чужой.

Дракон вдруг заревновал, хотя я прекрасно понимал, что дело не в мужском интересе. Зверь требовал принять форму и спалить все дотла! Но я сдержался и кивнул.

Пять долгих, невероятно насыщенных дней мы потратили на то, чтобы утрясти все неотложные дела: советы с лояльными лордами, усиление охраны, первые шаги по контролю за произошедшим, тайные переговоры.

Я почти не спал, работая на износ, и каждая минута ожидания тянулась мучительно долго, подгоняемая одним лишь жгучим желанием — как можно быстрее закончить здесь всё и отправиться за Олей.