Глава 29

Тристан редко засыпал с любовницами, и не потому, что разделял идиотские принципы многих аристократов: с любовницами нужно только сношаться, а засыпать – с женами. Все дело в том, что он мало кому доверял настолько, чтобы спокойно спать с ним в одной кровати. Даже в те редкие моменты, когда он все же позволял остаться на ночь девушкам, пользующимся его особым доверием, ему очень плохо спалось. Душно, тесно, неудобно. Он ненавидел, когда его трогали во сне и уж тем более лезли с ним обниматься. А тех, кто отбирал у него одеяло, он и вовсе готов был убить.

Эта ночь стала исключением. Адалина уснула у него на груди, и ее тихое, мерное дыхание действовало на него так же умиротворяюще, как осенний дождик поутру. Ее рука лежала у него на животе, но не вызывала противное щекочущее ощущение, а приятно согревала кожу. Аромат ее карамельных волос – яблоко, мед и корица – бальзамом ложился на душу.

Упрямая, дерзкая, настырная и неугомонная в жизни, во сне она больше напоминала мягкого и пушистого котенка.

Но он помнил, что у этого котенка были стальные когти.

Тристан долго не спал, прокручивая в голове события прошедшего дня. В груди клокотал гнев каждый раз, когда он вспоминал, как Фарад швырнул Адалину на кровать, а потом набросился на нее, словно голодный пес на кость. Тристан чудом сдержался, чтобы не снести ему голову в тот же момент. Если бы все зашло дальше прелюдии, он убил бы его не мешкая, наплевав на последствия. И хотя ничего не произошло и этот плешивый козел вовремя уснул, Тристан ненавидел себя за то, что подверг Адалину такой опасности.

Будто он никогда раньше не использовал людей в своих собственных целях.

Будто не манипулировал ими, не лгал и не играл на чувствах других.

Нет. Он проделывал это сотни раз и никогда не страдал угрызениями совести. Единственные люди, о чьих чувствах он переживал, – это его близкие. Его семья. Поэтому страх и волнение за Адалину только злили и тревожили его. А когда она пришла к нему сама, такая гордая и прекрасная в гневе, в его душе поднялась буря, и он пал под ее натиском. Страстные объятия, жадные поцелуи, разгоряченные тела, томные вздохи и громкие стоны. Он даже самому себе не хотел признаваться, почему не спал с другими женщинами с тех самых пор, как помог Адалине сбежать из Изумрудного дворца. Хотя ответ лежал на поверхности. Он желал лишь ее.

Когда Адалина призналась, что все еще невинна, внутри него словно что-то надломилось. Несмотря на ее смелые выходки и показную вульгарность, Тристан догадывался, что у нее не было мужчин. И тем не менее это не мешало ему делать откровенные намеки, касаться ее так, будто они были любовниками долгие годы, желать близости с ней и открыто проявлять чувства. Однако в тот момент, когда она сама рассказала ему об этом, он засомневался. Имел ли он право стать ее первым, запятнать ее чистоту своей порочностью? Сомнения чуть не остудили его пыл, но, глядя в глаза, полные решимости и желания, чувствуя ее ладони, крепко сжимающие его плечи, Тристан вновь уступил ей. Видел в ее взгляде, считывал в ее поцелуях и объятиях: она – его, она – для него.

С этими мыслями он уснул. Его сон был спокойным и крепким, но умиротворение внезапно сменилось тревогой, и он проснулся среди ночи.

Осмотревшись по сторонам, Тристан обнаружил, что его кровать пуста. В сердце неприятно кольнуло. Адалина ушла. Но примятая подушка все еще хранила ее аромат.

– Чтоб тебя, клятая заноза, – выругался он себе под нос, чувствуя, как к горлу поднимаются досада и разочарование.

Ему бы радоваться, что эта демонесса не строила никаких надежд на их совместное будущее и ушла сама, но Тристан порывисто вскочил с кровати. Надел штаны и уже собирался отправиться в ее покои, сам до конца не понимая зачем, как вдруг заметил на полу женскую сорочку. Там же лежал ее халат. Неужели она пошла к себе голышом?

Не успел Тристан обдумать эту мысль, как услышал доносящуюся из конца коридора мелодию.

Он знал, что на этом этаже находится музыкальная комната. Знал, что там стоит пианино, хотя Кристин редко играла на нем, предпочитая скрипку. Знал, но никогда туда не заходил и тем более не играл. Он уже и забыл, когда в последний раз его пальцы касались клавиш. Забыл это трепетное чувство, когда писал музыку, вкладывая в нее все то, что таилось в душе и что он не мог передать словами.

Тристан вышел в коридор, и звуки пианино стали громче.

Он узнал мелодию. До боли знакомую и дробящую сердце в мелкую крошку. Ноты этой композиции знал лишь один человек. Та, что забрала его сердце с собой в могилу. Та, что забрала его способность творить музыку.

В полном смятении он дошел до комнаты и медленно отворил дверь, одновременно желая и боясь увидеть музыканта. Внутри царил полумрак, и единственным источником света служила одинокая свеча, догоравшая на крышке пианино. Музыка эхом разносилась по просторной комнате, и легкий ветерок, подхватывая стройные ноты, уносил их в сумрак ночи через распахнутые настежь окна.

Тристан не видел лица музыканта, но узнал его по прямой осанке.

Перед пианино сидела Адалина, завернутая в тонкую белую простынь, оголявшую плечи. Ее распущенные волосы прикрывали лицо, а тонкие длинные пальцы порхали по клавишам. Она даже не услышала скрип двери и шаги, потому что, когда Тристан заговорил, она резко вздрогнула, и музыка оборвалась на высокой жалобной ноте.

– Откуда ты знаешь эту композицию? – спросил он, медленно приблизившись к пианино.

В этот момент Адалина выглядела такой хрупкой и беззащитной, что Тристан не мог злиться на нее за то, что, сыграв его музыку, она без спроса вторглась в его душу.

– Я задал вопрос.

Он сел на скамейку рядом и, резко подняв ее, усадил к себе на колени. Она забегала глазами по комнате, лишь бы не смотреть на него.

– Почему не спишь? – спросила она.

– Услышал, как ты играешь мою музыку. Откуда ты ее знаешь?

Тут Тристана осенило. Эту композицию он написал в Изумрудном дворце, когда приезжал на свадьбу Стефана. Он вспомнил, как играл ее и как в комнату ворвался маленький ураган по имени Адалина.

Наконец она встретилась с ним взглядом и, казалось, поняла, что он обо всем догадался.

– Ты что, подслушивала?

Адалина тяжело сглотнула и, опустив голову, пожала плечами.

– За неделю до свадьбы Стефана я случайно проходила мимо твоих покоев и услышала музыку. – Ее голос звучал неуверенно, будто она признавалась в страшном преступлении. – Она так зацепила меня, что я забыла, куда и зачем шла. Так и стояла посреди коридора. Только когда мелодия оборвалась, я заметила, что по щекам катятся слезы. Это было самое прекрасное, что я когда-либо слышала. – Адалина грустно улыбнулась и осторожно провела пальцем по черной клавише. – Каждый вечер я приходила к твоим покоям и, пока ты играл, записывала ноты на слух. Но до конца записать мне так и не удалось.

– Когда ты подошла ко мне на свадьбе, чтобы пригласить на танец, ты уже знала, что тот горе-музыкант – я?

Адалина смущенно кивнула.

Тристан не мог разобраться в собственных чувствах. Злило ли его то, что она посмела подслушивать и записывать музыку, которую он писал для другой, или же роднило с ней еще сильнее?

– Да, знала. Но после свадьбы перестала ходить к тебе.

– Почему?

Адалина помрачнела.

– Помнишь, я попросила тебя помочь моей сестре, когда ее избивал муж?

Тристан кивнул. Конечно, он помнил, как разукрасил толстощекую морду того ублюдка и пригрозил ему жестокой расправой, если он посмеет еще раз поднять руку на собственную супругу.

Адалина горько усмехнулась.

– На следующий день Эстель отдала мне платок, который ты одолжил ей, когда она плакала, и потребовала вернуть тебе.

Тристан недоуменно нахмурился. Он никак не мог понять, почему Адалина грустила. Ее кожа покрылась мурашками, и он невольно прижал ее к себе.

– Почему не вернула?

Адалина прикусила губу и посмотрела ему прямо в глаза.

– Потому что перед этим она ударила меня по лицу и назвала безмозглой малолеткой за то, что я вмешалась в их супружеские дела да еще и впутала принца чужого королевства. Мне было обидно и стыдно. И я… – Она передернула плечами и нарочито небрежным тоном продолжила: – Я была ребенком, меня грызла вина, и я решила, что достойным наказанием будет так и не дописать композицию, которую я полюбила всем сердцем.

Внутри Тристана все перевернулось. В словах Адалины слышались тоска и разъедающее душу одиночество, которое преследовало ее с самого детства. Он не знал, какие слова способны выразить искреннее сожаление, поэтому прижался губами к ее плечу со всей нежностью, на какую только способен. Кожа Адалины была бархатистой и мягкой. Он проделал дорожку невесомых поцелуев по шее и остановился на щеке. Адалина обняла его, зарывшись пальцами в волосы, но в ее жесте не было ни намека на страсть и похоть. Лишь молчаливая поддержка и благодарность.

– Полюбила всем сердцем? – нарушил молчание Тристан и улыбнулся уголком губ.

– Твою композицию, не тебя, – фыркнула Адалина, а потом серьезно спросила: – Ты написал ее для нее?

Тристан сразу понял, кого она имеет в виду. Рука невольно потянулась к медальону, но его не оказалось на шее.

– Он в комнате, я сорвала его. Случайно, – будничным тоном сказала Адалина, но ему показалось, что на последнем слове ее голос дрогнул.

– Да, для нее. – Он с печалью и безысходной тоской посмотрел на клавиши пианино. – Знаешь, я часто ездил в Арден и слушал, как она играет на званых ужинах и балах. Анна была очень талантлива. И я каждый раз надеялся, что она сыграет мои композиции, которые я отправлял ей в неподписанных конвертах. Но она этого не делала, хоть и понятия не имела, что их автор я. Она до последнего была уверена, что это Уилл, но почему-то все равно не играла. А я мечтал хотя бы раз услышать свою музыку в ее исполнении.

Тристан не понимал, зачем рассказывает ей все это, зачем обнажает душу с уродливыми шрамами.

Адалина ничего не ответила. Вместо этого, не слезая с его колен, повернулась к пианино лицом и снова заиграла. Тристан уткнулся лбом в ее плечо и крепче обнял руками узкую талию.

Стоило ему закрыть глаза, как в сознании всплыли воспоминания, которые он упорно держал на замке и похоронил во мраке погибающей души. В каждом из них была белокурая девушка – такая хрупкая и нежная, словно сотканная из солнечного света. Вот она улыбается и звонко смеется. Играет на пианино и смотрит на него открытым и доверчивым взглядом, готовая без страха и сомнений вручить ему свое сердце. Вот она кружится в танце с Уиллом, до боли красивая и счастливая. А тут она плачет.

Тристан плакал вместе с ней, вернее, с ее блеклым образом из тускнеющего воспоминания. Плакал бесшумно, роняя слезы на хрупкое плечо той, которая играла мелодию его первой любви. Плакал впервые за долгие годы и не пытался сдержать слезы.

Мелодия прервалась, погружая комнату в давящую тишину.

– Дальше я не знаю нот, – тихо и ласково сказала Адалина. Она знала, что Тристан оплакивает свою потерянную любовь, но не оборачивалась. Понимала, что он не хотел бы, чтобы его видели в таком состоянии. – Ты не поможешь?

Тристан сморгнул слезы и пелену с глаз, а потом со смесью страха и волнения посмотрел на клавиши.

Он не играл много лет. Не мог и не хотел, потому что душа его больше не пела – там было удушающе пусто и тихо. Но сейчас, чувствуя исходящие от Адалины волны тепла, вдыхая пряный аромат корицы и яблок, он внезапно услышал едва уловимые трели в недрах гибнущего сердца. Словно оно пробуждалось от глубокого и долгого сна. Словно еще было способно что-то испытывать. Жить и творить.

Тристан положил пальцы на прохладные клавиши и, глубоко вздохнув, заиграл композицию с самого начала. Музыка получалась нестройной, он спотыкался на нотах и злился из-за этого, но потом тонкие белые пальцы Адалины опустились рядом, и они заиграли в четыре руки. С каждым аккордом его игра становилась увереннее, а во мраке тлеющей души все ярче загорался крошечный огонек. Его сердце билось в такт мелодии, и она становилась все громче под его пальцами, которые не забыли, по-прежнему говорили на языке музыки и помогали облегчить груз пережитых испытаний.

Когда они дошли до той партии, которую Адалина не знала, Тристан продолжил один – и больше не ошибался. Играл уверенно и легко. Улыбался сквозь слезы. Словно вернулся домой через долгие годы скитаний. А его путеводной звездой стала Адалина.

Последние аккорды утонули в ночи, и комната вновь погрузилась в тишину, но в этот раз она не была неловкой или неуютной.

Тристан испытал долгожданное облегчение.

– Спасибо, – прошептал он, заправляя ее густые локоны за ухо.

– За что? Это я должна благодарить тебя за то, что согласился сыграть мою любимую композицию.

– Спасибо, что сберегла ее для меня.

И прежде чем она начала задавать вопросы, на которые у него пока не было ответа, Тристан поцеловал ее с исступлением и нежностью. Потом подхватил ее на руки, поднялся со скамьи и направился в спальню. Он не собирался требовать от нее близости. Не желал причинить боли. Он просто хотел, чтобы крошечный огонек в его душе, который поселился там только благодаря этой удивительной девушке, не угасал как можно дольше.

– Останься со мной, – попросил он после того, как уложил ее на кровать в своих покоях и лег рядом.

– В твоей комнате? – уточнила она. Почти как тогда, в каюте на корабле.

– Со мной, – ответил он так же, как и в тот раз.