Двадцать восьмая глава

В снятой квартире на новом месте, под шум никогда не засыпающей Москвы мне снилось море. Шум прибоя. Шелест ветра. Я впервые выспалась. Впервые с тех пор, как увидела Дмитрия из окон кафе с практиканткой. Первую ночь меня не мучили кошмары с участием мужа и миллиона девок. Мурлыча под нос, жарила блиночки и не будила Анечку. Ждала, пока она сама проснётся. Разница с обычным режимом была колоссальная. Больше двух часов. Пусть ребёнок выспится. Анюта выползла румяная и такая родная, милая и заспанная, что тискать и тискать. И первым делом стала говорить о завтрашнем дне и походе с Дмитрием по развлекательному центру. Мне сложно ей запретить. Хотя и резануло ревностью. Но пусть будет хоть такая странная польза от нашего развода. Может быть, Дмитрий станет больше проводить времени наедине с ребёнком. Отличный показатель, кстати, однобокости и неправильности нашей семейной жизни. На завтрашнюю субботу у меня тоже образовались планы. Мы с Иваном Сергеевичем ехали за город. Полечу над миром на настоящем воздушном шаре! Я мечтала об этом со времён прочтения в Анютином возрасте «Пять недель на воздушном шаре» – первого приключенческого романа Жюля Верна. И дальше, по-моему, чуть ли не в каждом его романе я находила и нежно хранила в памяти кусочки, где герои так или иначе занимались воздухоплаванием. Затем со временем эта мечта затёрлась и пропала, как и всё, что связано с детством, с юностью, чтобы внезапно пробудиться сейчас. Да и как-то не вязался в моём воображении образ принцессы с воздухоплаванием. А зря! Вечером Иван Сергеевич, разгружая наши машины и таская многочисленные коробки в квартиру, так азартно и красиво рассказывал и шутил о предстоящей прогулке. Мне под его рокочущий голос просто некогда было заниматься самокопанием. Я проводила Анюту и направилась к Семёну Марковичу. Его квартира располагалась совсем недалеко от нынешнего нашего местопребывания, в Хользуновском переулке. В кирпичных башнях поздней советской застройки. В «генеральских» домах. Я с удовольствием прошлась пешком вдоль по проспекту до бывшего Дворца Молодёжи и, нырнув в переулок, вышла к огороженной кованым забором старой усадьбе Трубецких. Бывший «Рабочий сад „Одиссея” имени товарища Мандельштама» и бывшее пристанище юных натуралистов. Удивительное место. Одно из тех, куда мы с папой ездили гулять. Семён Маркович встретил меня радушно. Балагурил с порога. Взмахивал руками и предлагал свежайшие, только-только испечённые его молчаливой женой берлинские пирожные. Пожилая сухенькая дама, язык не повернётся назвать её старушкой, степенно и неторопливо накрывала на стол. gодстилая под тяжёлое, со сложными фактурными украшениями фарфоровое блюдо с ароматной выпечкой хрустящую кипенно белую льняную салфетку с кружевами по краю. Затем я сидела в кабинете на кожаном антикварном деревянном диване времён начала социализма. Или конца царизма. С откидывающимися цилиндрическими подлокотниками и высокой резной спинкой с полочкой над ней. Такой огромный пережиток былого. Я боролась с желанием потрогать обтяжные пуговицы на стёганой кожаной спинке дивана и слушала, как мой муж вёл дела. Семён Маркович в целом Дмитрия хвалил за хватку и риск, за здоровую, деловую агрессию. Если бы он не заигрался в последнее время и не стал хватать кусок больший, чем возможно, играя только за себя одного… Пренебрегая интересами семьи. Потеряв берега. Дорвавшись до настоящей игры. Старый друг маминого мужа интересовался у меня, что я планирую дальше. А я просила его совета. Честно рассказала, что, вероятнее всего, не смогу жить вместе с Дмитрием семьёй. Что подала на развод. И не представляю, как разойтись так, чтобы было правильно. Что я не хочу мстить отцу моих детей. Это неверно и глубоко отвратительно мне. Хотя первый порыв, каюсь, был. Но и своих интересов и интересов своих детей я не дам ущемить. Что я понимаю – работать нам вместе с Дмитрием невозможно. И нужно как-то разводить бизнес по направлениям, чтобы не пересекаться с бывшим мужем. Что я сама вряд ли смогу полноценно заниматься предприятием. Нет, если нужно, то человек с интеллектом в состоянии осилить любое дело. Но моя душа не лежит к этому. Да и будет более правильным дать возможность вырасти сыну. Я выговорилась. Сформулировав параллельно для себя свои желания и своё отношение к предприятию. И была благодарна Семёну Марковчу за внимание и терпение. Он обещал подумать, как всё разрулить. И мне стало легче. Я не одна. Всё образуется. Я вышла из гостеприимного дома Семёна Марковича и его супруги ближе к обеду и решила пройтись пешком. Проветрить голову и упорядочить впечатления. В начале Комсомольского проспекта, на противоположной стороне от игрушечного, прянично раскрашенного храма Святителя Николая в Хамовниках, был раньше небольшой дом моды. С интересными решениями по офисным костюмам. Я не была там сто лет и решила зайти посмотреть, выжил ли этот дом в бурном море последних лет, и что теперь собой представляет. Почти дошла по Оболенскому переулку, такому старомосковскому, напоминающему улицы моего детства, до музея при усадьбе Льва Толстого. Уже чернели стволами деревья впереди и открывался вид на небольшой дом за рыжим забором. И позвонил Дмитрий. Он требовал, чтобы я немедленно отозвала разрушающих его дело непрофессионалов. Чтобы остановила аудит. Грозился. Обещал всякое. А я смотрела на дом, где жил Лев Толстой, и думала, каким тираном граф был по отношению к своей семье. И ещё о том, почему Дмитрий решил, что я от него так сильно завишу и должна терпеть его самодурство? Упс. Судя по замолчавшей трубке, я последнюю фразу произнесла вслух. А! К чёрту! – Извини, мне некогда и нет желания продолжать с тобой разговор! – сказала я в телефон перед тем, как сбросить разговор. И тут же набрала Ивана Сергеевича.