Глава 9

Лето пришло незаметно. Весной я думала, что каждый следующий месяц будет измеряться Глебом: сколько дней после аварии, после похорон Алины, после заявления, после развода. В июне календарь перестал болеть. Я снова работала по двенадцать часов перед крупными мероприятиями, ругалась с подрядчиками, выбирала ткани, согласовывала меню. Маша закончила третий класс и уехала на две недели к моей маме. Глеб забирал её каждые выходные, иногда среди недели. Мы научились передавать ребёнка без ледяных пауз и взаимных укусов. Артём остался в моей жизни. Мы встречались. Иногда ужинали, ходили в кино, однажды уехали за город на его старом внедорожнике и два часа искали озеро, которое оказалось заросшим камышом болотцем. Он матерился на навигатор, я смеялась до слёз. Он поцеловал меня у машины, и на этот раз я не отстранилась.

Мне нравилось быть рядом с ним. Нравилось, что он не знал меня двадцатилетней, не видел беременной, не держал на руках после смерти отца. В его глазах я была нынешней. Живой женщиной, а не набором общих воспоминаний. И всё же я держала часть себя закрытой. Артём видел. Однажды после ужина мы сидели у меня на балконе, Маша была у Глеба, внизу шумел город, и Артём вдруг сказал то, что давно висело между нами.

— Ты со мной, пока его нет в комнате.

Я попыталась отшутиться, напомнила, что Глеба здесь нет, но Артём уточнил: физически. От этого одного слова стало неуютно. Он не обвинял и не требовал решения. Сказал, что знал, во что входил, и не собирается устраивать спектакль, но хочет, чтобы я хотя бы себе не врала. Я вспыхнула, бросила, что несколько месяцев слушала ложь от мужа и уроков честности мне хватит. Артём откинулся на спинку стула и посмотрел спокойно.

— Вот. Он опять здесь.

Я замолчала. Он был прав, а правота в такой момент бесит сильнее обвинения. Я предложила ему уйти. Артём встал без обиды и без дешёвой борьбы за женщину. Уже у двери я остановила его и извинилась. Он ответил, что сам выбрал эту историю, но стоять в очереди за моим мужем, даже бывшим, не станет. После его ухода квартира стала слишком тихой, а я впервые признала: Глеб присутствует даже там, где его имени никто не произносит. Утром позвонила мама и сказала, что Маша температурит. Я примчалась к ней, но дочь уже сидела на диване, закутанная в плед, а рядом был Глеб. Он приехал раньше: мама по привычке набрала его, когда я не ответила на первом звонке.

— Тридцать восемь и два, — сказал он. — Горло красное. Врач был, похоже на вирус.

— Почему мне никто не сказал, что врач уже приехал?

— Ты была за рулём. Мама решила не отвлекать.

Я положила ладонь Маше на лоб.

— Мам, я не умираю, — пробормотала она.

— Спасибо, что предупредила.

Глеб усмехнулся.

— Твоя дочь.

— Наша, к сожалению для твоей генетической гордости.

Маша слабо улыбнулась. Мы провели день втроём у моей матери. Дочь спала, просыпалась, просила воду. Я варила морс, Глеб ходил в аптеку, мама пекла пирог, будто вирус лечится тестом. Всё было пугающе привычно. В какой-то момент я вышла на кухню и увидела Глеба у окна с кружкой. На нём была белая футболка, рукава обтягивали плечи. Волосы отросли, шрам почти слился с кожей. Глеб заметил мой взгляд и спросил, почему у меня лицо такое, будто я хочу его ударить. Я ответила, что иногда действительно хочу, и в его усмешке мелькнуло что-то прежнее. Потом спросила о памяти. Он сказал, что последние недели складываются почти целиком и есть вещь, о которой лучше говорить не рядом со спящей Машей. Мы вышли во двор и сели на старую скамью за домом. Там, среди облупленной краски и запаха сырой травы, он сказал главное.

— Я вспомнил день аварии. Я поехал к Алине закончить всё.

Версия была удобной до тошноты, и я сказала об этом. Глеб не спорил. Он вспомнил, как Алина позвонила вечером, потребовала забрать документы и вещи из квартиры, пригрозила приехать к нам и рассказать мне всё сама. Он поехал к ней не из благородства, а спасать собственную шкуру. Это признание прозвучало без украшений и потому резануло сильнее любой оправдательной речи. Они ругались почти два часа. Глеб говорил, что устал от двойной жизни, что любит меня и не хочет потерять Машу. На вопрос Алины, зачем тогда всё начал, ответ у него теперь был короткий: захотел и позволил себе.

Алина выпила, Глеб забрал ключи от её машины и решил отвезти её к Свете. В дороге она уже не кричала. Сказала, что ненавидит его и надеется, что я вышвырну его из дома. Перед самым столкновением спросила, что он сделает, если я всё-таки останусь. Глеб признался: тогда собирался быть благодарным всю жизнь. Меня затошнило от самой конструкции. Предал, испугался, закрыл тайную квартиру, приехал к жене с цветами и решил стать хорошим. Всё опять зависело от его решения, а я должна была ждать на том месте, где меня оставили.

Он не спорил и с этим. Рассказал про машину, вылетевшую на красный, про резкий уход вправо, удар в ограждение и темноту. Виновника давно нашли, но меня интересовало другое. Я спросила, собирался ли Глеб после той ссоры приехать ко мне домой. Он сказал, что да, с цветами, к нашему столу на годовщину. Перед глазами возникло синее платье, шампанское и букет в руках мужчины, который два часа уговаривал любовницу не разрушать ему семью.

— Ты бы рассказал мне?

Глеб посмотрел в глаза.

— Нет.

Вот он, последний кусок правды. Не план признаться, не попытка очистить жизнь. Он хотел похоронить роман и оставить меня в темноте. Если бы не авария, я продолжала бы считать наш сложный год обычным семейным кризисом. Я сказала, что тогда была бы дурой. Глеб жёстко поправил: обманутой им. От этого стало ещё больнее. Он забрал у меня даже право узнать, что происходит в собственной семье. Я встала и сказала, что теперь свободна по-настоящему. До этой минуты во мне жила крошечная надежда, что где-то в последнем дне существовал Глеб, готовый сознаться. Теперь её не было. Он признал трусость и то, что потерял меня. На этом разговор закончился. Я вернулась в квартиру матери. Вечером Маша почувствовала себя лучше. Глеб уехал. Я сидела у кровати дочери, когда пришло сообщение от Артёма: «Как Маша?» Я ответила: «Лучше. Спасибо». Через минуту: «А ты?» Я смотрела на экран. «Не знаю». Он позвонил.

— Я был резок вчера, — сказал он.

— Ты был прав.

— Это не делает меня приятнее.

— Артём, я не могу дать тебе то, что ты хочешь.

Тишина.

— А чего я хочу?

— Женщину, которая приходит целиком.

— Красиво сформулировала.

— Не издевайся.

— Я не издеваюсь. Согласен.

Я закрыла глаза.

— Мне жаль.

— Мне тоже. Ты мне очень нравишься, Вера. Но вы с Глебом пока разговариваете даже когда его нет рядом. Мне там тесно.

— Я не вернусь к нему.

— Я этого не спрашивал.

Вот поэтому Артём был хорошим человеком. Он не торговался. Мы попрощались без скандала. Я положила телефон и посмотрела на спящую Машу. Два мужчины ушли из моей жизни по разным причинам. Один разрушил доверие. Второго я сама не смогла впустить. Странно, но впервые одиночество не испугало. В августе я сняла обручальное кольцо с цепочки, где носила его после аварии, и отнесла в мастерскую. Не продала. Попросила переплавить в маленькую подвеску для Маши на совершеннолетие. Ювелир спросил:

— Уверены?

Я ответила:

— Абсолютно.

Металл можно переплавить. Жизнь тоже. Только форму выбираешь уже осторожнее.