Глава 8

На кофе с Артёмом я пришла на двадцать минут раньше и почти всё это время думала, как уйти до его появления. Смешно. Пятнадцать лет я не ходила на свидания и теперь чувствовала себя женщиной, которую выпустили из старого дома на незнакомую улицу. Я выбрала тёмные джинсы, кремовый свитер, распустила волосы, потом трижды собирала их обратно. Накрасилась, стёрла помаду, накрасилась снова. В зеркале была я и одновременно какая-то чужая версия меня: без кольца, без мужа, с разрешением смотреть на других мужчин. Разрешение оказалось тяжелее цепи. Артём вошёл в кафе в тёмной куртке, увидел меня у окна и поднял бровь.

— Ты раньше меня. Значит, или волнуешься, или готовишь покушение.

— Второе звучит приятнее.

— Я так и думал.

Он сел напротив. Ни цветов, ни театрального комплимента. Заказал кофе, спросил, как Маша, потом рассказал, как на площадке рабочие умудрились повесить баннер вверх ногами. Я слушала, смеялась и в какой-то момент поймала себя на том, что уже десять минут не думаю о Глебе. Потом увидела мужчину за соседним столиком, который был похож на него в профиль, и всё вернулось. Артём заметил, куда я смотрю.

— Хочешь уйти?

— Почему ты решил?

— Ты последние две минуты сидишь так, будто тебя держат за горло.

Я выдохнула.

— У меня муж в голове. Бывший почти муж. Это отвратительно неловко.

— Для кого?

— Для тебя.

— Я взрослый. Переживу конкуренцию с человеком, которого здесь нет.

— Он есть. В этом проблема.

Артём покрутил чашку.

— Тогда не будем называть это свиданием.

— А чем?

— Кофе с человеком, которому давно хотелось с тобой посидеть вне работы.

— Давно?

Он усмехнулся.

— Вера, я не собираюсь рассказывать, что любил тебя тайно пять лет. Это было бы жалко. Ты мне нравилась. Ты была замужем. Я жил своей жизнью.

Я расслабилась.

— Спасибо.

— За отсутствие великой трагедии?

— За нормальность.

— Опасный комплимент.

Мы просидели час. Когда вышли, было холодно, снег превратился в мокрую кашу. Артём предложил подвезти, я отказалась. Он не спорил. У машины коротко обнял меня, и моё тело напряглось раньше мысли.

— Спокойно, — сказал он с иронией. — Это пока не сцена соблазнения.

— Ты ужасный.

— Зато предсказуемый.

Я фыркнула и уехала. Дома Маша спала. Мама оставила на плите суп и записку: «Съешь хоть что-нибудь». Я разогрела тарелку, села на кухне и вдруг поняла, что хочу написать Глебу. Рассказать, что была на кофе с другим мужчиной. Не потому что должна. Хотела увидеть реакцию. Я положила телефон экраном вниз. Это была болезнь. Мы двенадцать лет делили каждую мелочь: кто звонил, куда едем, что купить. Теперь молчание тоже требовало привычки. Развод назначили на конец апреля. Мы договорились по имуществу без войны. Глеб оформил свою долю квартиры на Машу, машину оставил мне, себе забрал загородный участок, который купил до брака. Деньги разделили. Я подписывала бумаги и не понимала, как пятнадцать лет помещаются в пункты и проценты.

За неделю до заседания мы встретились у нотариуса. Глеб пришёл в чёрной рубашке, похудевший, с почти зажившим шрамом. Волосы отросли, лицо снова стало знакомым. Он положил документы на стол, внимательно прочитал каждую страницу.

— Машину точно оставляешь? — спросила я.

— Да.

— Я могу выкупить твою часть.

— Вера, ты возишь Машу каждый день. Не устраивай принцип там, где он никому не нужен.

— Не командуй.

— Это не команда.

Нотариус кашлянула и уткнулась в бумаги. Глеб посмотрел на меня с усталой усмешкой.

— Хорошо. Предлагаю. Очень вежливо. С улыбкой.

— У тебя улыбка раздражающая.

— Ты пятнадцать лет терпела.

— Видишь, насколько я была великодушна.

Нотариус всё-таки улыбнулась. После мы вышли на улицу. Глеб закурил. Он бросил семь лет назад, когда Маша заболела бронхитом и испугалась запаха дыма. Я остановилась.

— Ты опять куришь?

— Иногда.

— Молодец. Лёгкие после аварии благодарны.

Он посмотрел на сигарету и выбросил в урну.

— Всё ещё командуешь.

— Привычка.

Мы стояли напротив друг друга, и внезапно между нами появилось что-то прежнее. Не любовь даже. Ритм. Сарказм. Двенадцать лет брака, которые знают, где у другого слабое место.

— Я вспомнил нашу поездку в Сочи, — сказал он.

У меня сжалось сердце.

— И?

— Почти всю. Как Маша боялась катера. Как ты купила дурацкую шляпу. Как мы ночью сидели на балконе.

— А Алина там была?

— В телефоне. Да.

Я замолчала. Вот так память Глеба возвращала грязь внутрь хорошего. Каждое светлое воспоминание теперь имело скрытую комнату.

— Ты писал ей с балкона?

— Когда ты уснула.

— Что?

Он не стал юлить.

— Что скучаю.

Я кивнула.

— Спасибо за очередной подарок.

— Ты спросила.

— Знаю.

Я пошла к машине.

— Вера, подожди.

— Что?

— Ты была с Лебедевым?

Я застыла и медленно обернулась.

— Откуда ты знаешь?

— Катя сказала моему брату. Они знакомы. Он решил меня поддержать и проболтался.

— Очень трогательная мужская сеть связи.

Глеб сжал челюсть.

— Это свидание?

Мне почти понравилось, как он пытается держать лицо.

— А если да?

— Тогда да.

— Что да?

— Ничего. Ты свободна.

— Как великодушно.

— Не издевайся. Мне хочется спросить, целовал ли он тебя. Хочется съездить ему по роже только за то, что он на тебя смотрит. Но это мои проблемы.

Я почувствовала горячую волну внутри. Не радость. Не месть. Что-то тёмное и очень человеческое.

— Он меня не целовал.

Глеб закрыл глаза на секунду.

— Зачем ты сказала?

— Не знаю.

— Я теперь буду ждать продолжения.

— Не жди. Ты уже однажды много чего ждал от меня без моего согласия.

Он кивнул.

— Удар принят.

Я открыла машину.

— До суда.

— До суда.

В день развода шёл дождь. Маша была в школе. Мы приехали по отдельности, сидели в коридоре на разных концах скамьи. Всё прошло быстро. Судья задавала вопросы, мы отвечали. Никакой музыки, никакого грома, никакой торжественной точки. Подписи. Формальности. Несколько фраз. Когда вышли, я стояла под козырьком и смотрела на дождь.

— Всё, — сказал Глеб.

Одно слово. Двенадцать лет брака закончились словом «всё». Я вдруг начала смеяться. Смех перешёл в плач, я закрыла лицо ладонями.

— Чтоб тебя! Чтоб тебя…

Глеб шагнул ко мне, остановился в полуметре. Я чувствовала его присутствие кожей.

— Обними меня, — сказала я.

Он застыл.

— Вера…

— Обними, пока я не передумала.

Его руки сомкнулись вокруг меня. Я вцепилась в куртку на его спине и разрыдалась. Так плачут не по человеку. По целой эпохе. По первой съёмной квартире, где мы ели макароны из одной кастрюли. По роддому. По его лицу, когда он увидел Машу. По нашему морю. По ночам, когда я засыпала, уткнувшись носом ему в плечо. По женщине, которой была рядом с ним. Глеб держал меня молча. Его грудь дрожала. Я подняла голову и увидела, что он тоже плачет.

— Ненавижу тебя, — прошептала я.

— Знаю.

— И люблю.

Он зажмурился.

— И это знаю.

— Ничего ты не знаешь.

Я оттолкнула его. Глеб отпустил.

— Езжай домой, Вер.

— Не называй меня так.

Он побледнел.

— Хорошо.

Я вышла под дождь без зонта. В машине меня трясло. Я не могла вставить ключ в замок зажигания. Телефон завибрировал. Артём: «Как ты?» Я посмотрела на здание суда, из которого вышел Глеб. Он остановился у своей машины, увидел меня через лобовое стекло и отвернулся. Я написала Артёму: «Плохо». Он ответил: «Адрес знаю. Привезу еду. Можешь не разговаривать». Через час он сидел у меня на кухне и ел остывшую пиццу, потому что я не притронулась к своей. Маша была у бабушки. Я рассказала про суд, про объятие, про то, что сказала Глебу «люблю». Артём выслушал.

— Теперь ты передумаешь насчёт развода? — спросил он.

— Мы уже разведены.

— Бумага не отвечает на вопрос.

Я посмотрела на него.

— Нет. Не передумаю.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Потому что иначе я бы зря купил две пиццы.

Я рассмеялась сквозь слёзы. Он протянул руку и убрал прядь волос с моего лица. Медленно. Без давления. Его пальцы коснулись виска. Я замерла. Артём наклонился, оставляя мне возможность отодвинуться. Я сама сократила расстояние. Поцелуй был тёплым, осторожным, совершенно другим. Не знакомым. Не родным. От этого меня пробило током. Я ответила, ладонь легла ему на плечо. На несколько секунд мне стало хорошо. Потом в голове вспыхнул Глеб под дождём. Я отпрянула.

— Прости.

Артём провёл языком по губе и усмехнулся без обиды.

— Мне понравилась первая половина.

— Я не могу.

— Сегодня — точно.

— Может, вообще.

— Тогда скажешь.

Он встал, собрал коробки от пиццы.

— Ты не злишься?

— На женщину, которая развелась два часа назад и поцеловала меня? У меня не настолько тяжёлая жизнь.

У двери он остановился.

— Вера, не делай из меня лекарство. Я слишком дорогой препарат.

Я улыбнулась.

— Поняла.

Когда он ушёл, я долго стояла в тёмной прихожей. Потом вернулась в спальню, достала коробку со свадебной фотографией и села на пол. На рамке стекла уже не было. Наши лица улыбались открыто, без будущего знания. Я провела пальцем по фотографии Глеба. Сегодня я стала ему чужой по закону. Но сердце, эта тупая упрямая мышца, бумагу не подписало.