Глава 7

Света жила на другом конце города в старой девятиэтажке. Я приехала к ней утром, оставив Машу у мамы. Она открыла дверь в длинной футболке и шерстяных носках, будто всю ночь не спала. Ей было около тридцати, светлые волосы собраны в небрежный пучок, под глазами тени.

— Простите за ранний звонок, — сказала я.

— Я ждала.

Она провела меня на кухню. На столе стояла картонная коробка, заклеенная скотчем. Моё имя было написано маркером. Почерк Алины. Я остановилась.

— Когда она вам это дала?

— За восемь дней до аварии. Мы работали вместе четыре года. Я знала про Глеба.

Ещё один человек. Каждый раз, когда я узнавала, что кто-то знал, унижение отрастало новым слоем.

— Весь город, похоже, был в курсе.

Света покраснела.

— Нет. Только я. Она мне рассказала, когда уже не справлялась.

— С чем?

— С тем, что он не уходил от вас.

Я села.

— Почему коробка мне?

— Не знаю. Она сказала: «Если я струшу, всё равно отдашь Вере». Я спросила, что внутри. Она ответила: «Правда, которую я ей должна».

Мне стало холодно.

— Вы смотрели?

— Нет.

Я провела пальцами по скотчу.

— А что значит «если струшу»?

Света пожала плечами.

— Думаю, собиралась рассказать вам сама.

Я вскрыла коробку ключом. Сверху лежал конверт. «Верке». Под ним — маленький диктофон, флешка, несколько распечатанных фотографий и мой шарф. Мой шарф. Я узнала его мгновенно. Тёмно-зелёный кашемир, который потеряла зимой. Искала две недели, обвиняла химчистку, потом купила другой. Теперь он лежал среди вещей любовницы мужа. Я взяла его двумя пальцами.

— Откуда он у неё?

— Не знаю.

На ткани сохранился слабый запах её духов. Я закрыла глаза. Может, Глеб принёс его случайно. Может, он был на мне, когда я приезжала с супом и стояла за той дверью. Мозг мгновенно начал строить картины, одна хуже другой.

— Я могу остаться одна? — спросила я.

Света кивнула и ушла в комнату. Письмо оказалось длинным. Первые строки я прочитала стоя, потом пришлось сесть. «Верка. Если ты это читаешь, значит, я опять оказалась трусихой. Я много раз начинала писать тебе и удаляла. Я не буду просить прощения, потому что не знаю, как прощают такое. Наверное, никак». Дальше Алина рассказывала историю, которую я уже знала кусками. Мой день рождения. Вино. Поцелуй Глеба. Её отказ. Через неделю он написал ей сам. Предложил встретиться и поговорить. Они встретились. Разговор закончился вторым поцелуем. Через несколько дней оказались в гостинице. Я читала медленно. Некоторые строки приходилось перечитывать, потому что буквы расплывались.

«Я долго говорила себе, что он несчастен. Что у вас всё кончилось. Это было удобно. Он никогда не говорил, что не любит тебя. Вот это самое мерзкое, Вер. Никогда. Иногда злился, жаловался, что ты всё время у мамы после смерти отца, что между вами давно все не как раньше, что вы говорите только о Маше и счетах. Но когда я спрашивала, любит ли он тебя, он замолкал. Я знала ответ и всё равно оставалась». Я прижала письмо ко рту. Вот она, правда, от которой не спрятаться. Не великая новая любовь. Не мёртвый брак. Обычная усталость, горе после смерти отца, реже близость, бытовые разговоры. Миллионы семей проходят через такое и не заводят квартиры для любовниц.

«Я ненавидела тебя за то, что он возвращается домой. Ты ничего мне не делала, а я смотрела на тебя и думала, что если бы ты стала хуже, мне было бы легче. Помнишь, я уговаривала тебя поехать одной к маме на Новый год? Я хотела, чтобы он остался. Ты тогда сказала, что без Глеба не поедешь. Я улыбнулась и сказала, что вы как подростки. Потом приехала домой и разбила тарелку». Я помнила. Конечно, помнила. Алина смеялась, называла нас прилипалами. Какая бездна бывает между лицом человека и тем, что у него внутри. В конце письмо становилось рваным.

«Он сказал, что всё закончит. Потом вернулся. Потом опять сказал. Я тоже пыталась. Мы оба слабые и мерзкие. Но неделю назад я потребовала выбрать. Он ответил, что семью не бросит. Я спросила, что тогда будет со мной. Он сказал, что не знает. Я ненавижу его за это. И себя. Тебе я должна больше всех. Я собираюсь приехать и рассказать. Если не смогу, отдам тебе это через Свету». Последняя строчка была написана сильнее, ручка продавила бумагу. «Только одну вещь знай точно: дело было не в том, что ты хуже меня. Мы были хуже тебя вдвоём». Я положила письмо на стол. Слёзы текли по лицу, но внутри не становилось легче. Мёртвая Алина дала мне то, чего живой Глеб пока не мог: последовательность. Начало. Мотивы. Грязные детали. И вместе с ними ещё одну боль — она понимала, что делает. Понимала меня. Видела моё горе. И продолжала. Я включила диктофон. На записи сначала шуршало. Потом голос Алины:

— Я не собираюсь быть твоей тайной ещё год.

Глеб ответил глухо:

— Не начинай.

— Ты всё время так говоришь. Не начинай. Не дави. Подожди. Сколько ждать?

— Я не обещал уйти от Веры.

— А квартиру зачем снял?

— Чтобы не таскаться по отелям.

Меня затошнило. Алина горько рассмеялась.

— Ты… какой ты урод.

— Возможно.

— Ты её любишь?

Долгая пауза.

— Да.

Я выключила запись. Не смогла дальше. Света вышла на кухню минут через десять. Поставила передо мной воду.

— Всё нормально?

Я посмотрела на неё.

— Нет. Но когда-нибудь будет.

Она кивнула. Я забрала коробку и поехала к Глебу. Он жил уже не у матери. Снял квартиру недалеко от школы Маши. Адрес я знала, потому что должна была привозить дочь. Дом новый, двор закрытый, в холле пахло свежей краской. Он открыл дверь в джинсах и серой футболке. Увидел коробку у меня в руках и побледнел.

— Что это?

— Наследство от Алины.

Глеб пропустил меня. Квартира была почти пустая. Диван, стол, несколько коробок с вещами, на холодильнике рисунок Маши. Никаких дизайнерских подушек, никакой кофемашины, никакого второго тайного дома. Мужчина после собственной катастрофы жил среди картонных коробок. Я испытала злое удовлетворение и тут же возненавидела себя за него. Я положила письмо на стол.

— Читай.

Он прочитал. Лицо становилось всё жёстче. На строке про первый поцелуй закрыл глаза, потом продолжил. Дойдя до конца, долго стоял молча.

— Она записывала наши разговоры?

— Один точно.

— Включала тебе?

— Часть.

— Дай.

Я протянула диктофон. Глеб дослушал до конца. Я стояла у окна, глядя на двор, но слышала каждое слово. После моего выключения запись продолжалась.

— Ты её любишь?

— Да.

— Тогда зачем тебе я?

— Не знаю, Алин.

— Врёшь. Ты всё знаешь. Тебе со мной удобно хотеть. С ней удобно жить.

— Хватит.

— А если Вера узнает?

Пауза. И тот самый голос Глеба, спокойный, раздражённый:

— Не узнает. Даже если узнает, никуда не денется.

Алина засмеялась, но смех был злой.

— Когда-нибудь ты очень удивишься.

Запись закончилась. Глеб положил диктофон на стол. Я смотрела на него.

— Удивился?

Он поднял глаза.

— Да.

— Сильно?

— Вера, если ты приехала добить, можешь. Я не буду спорить.

— Не льсти себе. Я приехала вернуть тебе твою память чужими руками.

Он медленно опустился на стул.

— Она права.

— В чём именно?

— Я использовал вас обеих по-разному.

Я усмехнулась.

— Великое открытие.

— Я не прошу тебя оценить.

— Тогда зачем говоришь?

Глеб провёл пальцами по шраму у виска.

— Потому что начинаю понимать механизм. Я был злой на тебя за то, что после смерти отца ты ушла в своё горе. Злой, что дома всё крутилось вокруг мамы, Маши, твоей работы. И вместо того чтобы сказать тебе, насколько мне плохо, я выбрал женщину, рядом с которой мне ничего не надо было решать.

— Бедный мальчик.

— Не надо жалеть. Я не жалуюсь.

— Ты говоришь так, будто тебя вынудили обстоятельства.

Он резко поднялся.

— Нет. Я говорю, что был трусом. Так понятнее?

В комнате стало тесно. Глеб впервые повысил голос после аварии. Я увидела его настоящего: резкого, упрямого, умеющего злиться. Странно, но именно это успокоило. Передо мной наконец был мой муж, а не потерянный пациент.

— Гораздо, — сказала я.

Он подошёл к окну, остановился рядом.

— Я вспомнил наш разговор в ноябре. Ты плакала из-за отца. Я хотел близости. Ты сказала, что не можешь, и отвернулась. Я лежал рядом и думал, что тебе на меня плевать.

У меня задрожали руки.

— Через две недели после его похорон?

— Да.

— И вместо того чтобы обнять меня, ты пошёл к Алине.

— Да.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри обрывается последняя верёвка, которой я держалась за прошлое.

— Знаешь, что самое мерзкое? Я тогда чувствовала себя виноватой. Думала, что плохая жена. Что слишком долго плачу, что ты устал. Я заставляла себя улыбаться. Помнишь, в декабре мы ездили за город?

Глеб нахмурился, потом лицо дрогнуло.

— Домик у озера.

— Вспомнил?

— Кусок. Ты в красной шапке.

— Я купила новое бельё. Потому что решила вернуть нас. А ты уже спал с ней.

Глеб отвернулся.

— Вера…

— Вот почему я развожусь. Не из-за Алины. Не из-за близости. Из-за того, что я рядом с тобой разрушалась и думала, что виновата, а ты позволял мне так думать.

Он долго молчал.

— Я подпишу всё.

— Знаю.

— И если когда-нибудь появится хоть малейший шанс…

Я рассмеялась.

— Не строй планы. Ты уже один раз решил за меня, что я никуда не денусь.

Он кивнул. Я пошла к двери.

— Вера.

— Что ещё?

— Шарф.

Я остановилась.

— Я вспомнил, откуда он.

Мне стало холодно.

— Говори.

— Ты приезжала к Алине с супом. Когда ушла, шарф остался на перилах. Я вышел позже, увидел его. Хотел вернуть тебе, но…

— Но не мог объяснить, откуда он у тебя.

— Да.

— И оставил любовнице.

Он закрыл глаза. Я открыла дверь.

— Спасибо. Ещё одна мелочь, которая будет сниться.

На лестнице я услышала, как что-то ударилось об стену внутри квартиры. Наверное, Глеб швырнул чашку или коробку. Раньше я бы вернулась. Успокоила. Спросила, не поранился ли. Теперь я спустилась вниз. В машине меня ждало сообщение от Артёма: «Кофе всё ещё считается безнравственным?» Я смотрела на экран минуты две. Потом ответила: «Завтра в семь. Один кофе». И впервые сделала что-то не как жена Глеба Серова. Как Вера.