Глава 13

Тогда, в мае, мы возвращались вместе домой после ресторана, когда он внезапно подался вперед и сдавлено охнул.

- Олег? – осторожно провела ладонью по его плечу. Он медленно выпрямился, губы дрогнули в улыбке.

- В порядке. – заметила, как расслабил пальцы на руле. – Живот скрутило.

- Ты уверен?

- Да, конечно. – кивнул, сосредоточенно смотря на ночную дорогу. – Острого переел.

- Говорила тебе, не налегать на лобио.

- Да, – шепнул на выдохе. И тут же снова застонал, уже громче. – Наташ, держи руль.

Я отстегнула ремень, потянулась к рулю, стараясь одновременно и удержаться в полосе, и понять, что происходит. Олег откинул голову назад и сжал ладони на груди.

- Милый, попробуй остановить машину.

Он кивнул, резко и шумно выдохнул через рот, попытался вдохнуть и снова громко застонал – этот звук до сих пор стоит в ушах, как начало моего самого страшного кошмара.

Нам тогда удалось вдвоем остановить машину. Я включила аварийку и осторожно вырулила к обочине. Муж нажал на тормоз. Чуть резче, чем следовало бы – машина дернулась, меня кинуло на торпеду. Но удар плечом я даже не почувствовала. Я смотрела на мужа – всегда спокойного, уравновешенного мужа, чье лицо было искажено от боли, а в глазах застыл страх. Я впервые видела его таким. Мы оба чувствовали, что происходит что-то серьезное. И это не желудок.

- На что это похоже? Спазм?

- Не знаю, – прохрипел муж. – Тяжело.

Губы его побледнели, кончики пальцев заледенели.

Не стала ждать, начала рыться в сумочке в поисках но-шпы, которую всегда держу под рукой. Положила ему на губы желтую таблеточку. Втянул, проглотил. Если спазм – станет легче. Но вреда точно не будет. Так я себя успокаивала, поглаживая ладонь любимого в ожидании действия лекарства, пока он не бросил глухо:

- Звони в скорую.

Дальше все помню короткими вспышками.

Помню, как диктую скорой приметы места, где мы стоим. Помню, как успокаиваю мужа, говорю, что всё будет хорошо, а сама еле сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться от беспомощности. Помню, как его укладывают на носилки, а я, оцепенев, в животном страхе пялюсь на белые буквы на желтой двери фургона.

«Реанимация».

И вот сейчас, смотря на мигающие огоньки кареты скорой помощи, припаркованной у нашего подъезда, я снова ныряю в тот самый парализующий конечности ужас. Всё, что вокруг, превращается в размытое пятно.

- Господи, пожалуйста!

Вылетаю из такси. Ноги сами несут меня к подъезду, вверх по лестнице – к лифтам.

- Здрасьте, теть Наташ! – старший сын соседей снизу, Арсений, стоит у первого пассажирского. В форме, с уставшим взглядом смотрит на меня. Наверное, с дежурства.

Сжав кулаки, пытаюсь усмирить панику, вернуть мыслям подобие ясности.

- Добрый вечер, – киваю.

Сердце бешено стучит, пульсируя в висках, в горле, на кончиках пальцев. В ушах на повторе: «Только успеть! Только успеть!» А в горле комом – удушающее чувство: последнее, что я ему сказала, это – «я тебя ненавижу!»

Это было то, что я чувствовала в тот момент. Ненависть. Липкая, ядовитая ненависть к человеку, который отравил самое святое, что у нас было. Но сейчас, в эту минуту есть кое-что гораздо сильнее – страх потерять его. Потому что, несмотря ни на что, он – часть меня. Потому что двадцать четыре года жизни с человеком не вычеркнешь одним махом.

Потому что где-то глубоко внутри все еще живет та женщина, которая все эти годы любила его беззаветной, хоть и растоптанной, любовью. Которая знает каждую его родинку, каждую морщинку у глаз, каждую мозоль на руках. Которая стояла в церкви на коленях и молилась Богу, лишь бы Он отвел непоправимое.

Тогда.

В мае...

И сейчас молюсь – мысленно, пока цифры на дисплее кабины медленно – слишком медленно! – растут.

Останавливается. Заторможенно пялюсь, как Арсений шевелит губами и выходит. Голос же его доходит до меня, когда двери уже закрыты.

Кажется, он сказал: «Доброй ночи!». Господи, услышь его пожелания!

На нашем этаже сталкиваюсь с высоким мужчиной в синей форме. Фельдшер.

- Стойте, вы куда?

- Я - жена, – бросаю, не оглядываясь.

В прихожей - Лера. Она надевает кеды. Из кухни звучит плач Вероники.

- Мама! – дочь бросается мне на шею. – Слава Богу, успела!

- Ты была дома!

Кивает.

- Скажи мне!

- Я с ними собиралась уже ехать. Веронику боялась оставить одну.

- Скажи мне, что с папой? – слышу суету в гостиной.

- Мам, ему плохо стало. Он из душа вышел, пожаловался, что дышать тяжело. Я сразу вызвала бригаду, уложила папу. Но я не нашла его таблетки, мам. Все шкафы, аптечку перерыла.

- Господи. – несусь в гостиную. Неужели он их не забрал с коттеджа?

- Я тогда дома останусь, да? – кричит мне в спину.

- М-хм! – хватаю ртом воздух. Лицо горит, в груди горит, челюсть схватило спазмом, не могу разжать.

На диване лежит Олег. Торс голый, облеплен присосками с проводами. Глаза закрыты, дыхание прерывистое.

Врач бросает на меня беглый взгляд, губами показывая, чтобы не шумела.

Молчу, даже дышать стараюсь тихо, смотрю на ленту, выползающую из портативного прибора ЭКГ.

- Наташ, – слышу хриплый голос мужа.

- Чш-ш-ш, – тут же сердито шикает врач.

Олег впивается в меня взглядом. Подношу указательный палец к губам, качаю головой, прошу, чтобы не пытался говорить, не двигался. Закрывает глаза.

Через минут пять врач дает какую-то команду напарнику, который вернулся в квартиру. Начинается суета.

- Надо ехать. – говорит коротко тот, что до этого проводил ЭКГ.

Киваю. Бегу в спальню, хватаю из шкафа папку с его документами, бросаю туда же его мобильный. Еще через пять минут Олега на носилках заталкивают в фургон. Фельдшер подходи ко мне:

- У вашего мужа инфаркт, – смотрит, не моргая.

- Нет! – вскрикиваю, отшатнувшись. Инстинктивно хватаюсь за униформу мужчины, чтобы не упасть.

- Сейчас мы купируем болевой синдром, везем в кардиореанимацию.

- Он... – сглатываю. Не могу произнести вслух.

- Я не знаю, – пожимает плечами фельдшер.

- Едем! – раздается впереди.

Я быстро забираюсь в кабину, вжимаюсь в сиденье, смотря, как над мужем суетятся медики. Смотрю на него, на этого сильного мужчину, теперь такого беззащитного, и чувствую, как во мне рушатся все стены, все баррикады, что я так отчаянно возводила последние дни. Что я готова даже простить ему измену, готова видеть его счастливым в объятьях другой женщины, лишь бы он жил.

Лишь бы жил...

Он шевелится. Его веки дрожат, а затем медленно, с трудом приподнимаются.

Взгляд – мутный, неосознанный, блуждает по маленькому пространству, пока не находит меня. И в его глазах, помимо страха, я вижу боль сожаления.

- На... таш... – выдыхает он.

Не думаю, не анализирую. Подаюсь вперед, преодолевая сопротивление одеревеневшего тела. Тянусь к его руке, беру её в свои ладони, пытаясь согреть, передать ему хоть каплю своего тепла, своей жизни.

- Тише, милый, – шепчу. – Тише. Всё будет хорошо. Дыши. Просто дыши.

- О детях... – и снова выдыхает. – Позаботься.

Слабо сжимает мои пальцы. В его глазах стоят слезы.

- Про... сти... – выдавливает из себя. Вижу, каких усилий ему стоит каждый звук.

И это разрывает меня на части. Еще несколько часов назад я бы крикнула ему в лицо: «Ты виноват! Ты разрушил всё!» Но сейчас я быстро-быстро киваю, чтобы он успокоился. Отворачиваюсь. Чтобы не видеть, как его лицо снова искажается от спазма, как он жмурится, пытаясь подавить волну боли.

Сейчас я не оскорбленная жена, не сильная женщина, у которой есть решение для любых проблем.

Я – Наташа. Его Наташа. Та, что влюбилась в него без памяти на старших курсах. Та, что давала ему обещания перед алтарем. Та, что молилась за его жизнь в майскую ночь.

Наклоняюсь еще ниже, так, что мои губы касаются его пальцев.

- Тихо, родной, – шепчу, пытаясь улыбнуться. – Ни о чем не думай. Молчи. Береги силы. Я здесь. Я с тобой. Просто держись.

Чувствую, как его тело немного расслабляется, уголки его губ робко ползут вверх.

Кажется, я подарила ему надежду.

Я не отпускаю его руку всю дорогу. Сирена воет, городские огни мелькают за тонированным стеклом, а я глажу его ладонь большим пальцем, беззвучно шепча слова поддержки, которые рождаются сами собой, помимо моей воли. Я молюсь о его жизни и плачу о нашей любви, понимая, что даже ненависть не в силах убить во мне желание, чтобы человек, с которым я была полжизни, просто остался жив.

Когда остаюсь одна в приемном, наконец чувствую, как же я устала. Голова раскалывается от боли.

Падаю без сил на металлическую скамью. Кондиционер холодит во всю мощь, и я – всё еще в домашнем легком костюме – обнимаю себя, чтобы согреться.

Звоню дочерям, говорю, чтобы не ждали и ложились спать. А потом звоню свекрови. Они должны знать, что происходит с их ребенком, хотя уверена, что Олег был бы против. Бережет их.

Вскрик, плач, причитания.

Людмила Ивановна рыдает. Трубку берет свекор. Сообщаю ему, в какой мы больнице. Отключаюсь. Откидываюсь назад, закрываю глаза, вжимая пальцы в переносицу, чтобы хоть как-то усмирить головную боль.

Через полчаса в помещение влетает моя свекровь. Бледная, испуганная, руки дрожат, губы дрожат. Алексей Петрович пропускает её вперед, затем заходит сам.

- Как он? – мать Олега бросается ко мне. – Как мой сыночек? Где врачи?

Поднимаюсь на ноги. Свекор подходит, обнимает меня за плечи.

- Наташ, что говорят? – спрашивает сдержанно.

Пожимаю плечами:

- Ничего не знаю.

- Это всё ты-ы-ы! – пискляво цедит вдруг Людмила Ивановна, тыча в меня указательным пальцем. – Ты его довела! Ему же нервничать нельзя, а ты! Ты!

Цепенею от её слов.

- Люда! – осекает её супруг.

- Что Люда! Хватит меня всё время затыкать! Это она его довела! Она! Мальчик у неё под каблуком всю жизнь...

- Закрой рот, ненормальная! Что ты несешь?

- Людмила Иванова, – шепчу ошарашенно. Не могу поверить ушам.

Да, свекровь в первые годы брака не особо меня жаловала, считая, что я слишком высокомерная для её сына, не подхожу ему. Имя мое не произносила, а будто выплевывала. Не раз, пока мы жили у них, бросала мне в лицо упрёки, что Олег меня балует, завтраки в постель несет, пашет, чтобы на мои «хотелки» заработать. Поначалу и я, и муж пытались её переубедить, а потом смирились. Ведь всё, что она говорила – лишь её правда. То, что ей хотелось видеть. Никаких моих «хотелок» не существовало.

Переехали, чтобы не усугублять конфликт.

А с рождением внучек всё само собой сгладилось. И я была уверена, что между нами не осталось никаких претензий.

Видимо, ошибалась.

И только я хочу возразить ей, как дверь приемного снова открывается, и с криком:

- Где он? Где мой Олег? – влетает Марина.

- Тише! – ругается на нас охранник. – Выходите! Это больница, а не проходной двор!

- Ты что приперлась?! – рычит свекор зло. – Я сказал, в машине сиди!

- Я не могу в машине! Я не могу в машине!

Сначала смотрю на неё – выглядит сумасшедшей. Бледная, глаза на выкате, лицо искажено ужасом, на щеках размазанные следы туши.

И только потом до меня доходит смысл слов Алексея Петровича.

- Она приехала с вами? – спрашиваю растерянно.

Он кивает, презрительно поджав губы.

- С нами! – фыркает свекровь. – Конечно, с нами! Она имеет полное право быть здесь.

Закинув руку назад, наощупь хватает Марину за ткань блузки и тянет на себя. Обнимает. Ведет ладонью вверх и вниз по её плечу.

- Не поняла. – ухмыляюсь. – Вы в своем уме, Людмила Ивановна? Эта дрянь мою семью разрушила! Какое к черту право?

- Ничего она не рушила! И права у неё точно такие же, как у тебя. В конце концов, она мать его ребенка! Сына ему родила! – смотрит победно. Перевожу глаза на Ситову. Та тоже нагло улыбается, кивает свекрови в такт. – Наследника! А не то, что ты – девчонок.