Глава 23
Всю обратную дорогу в «Сапсане» пытаюсь работать. Урывками – где есть связь. Но лучше, чем ничего не делать, а вновь и вновь прокручивать в голове проблемы семейные. Механические действия, в которых тонет время: разбираю почту, звоню, пишу, проверяю, согласую. И с удивлением узнаю, что Паша все эти недели продолжал исполнять свои обязанности, пока я был в больнице.
Я-то грешным делом решил, что брат с его импульсивностью забросил таксопарк. А он вот как...
Работал, как раньше. Только отчеты присылал не мне лично, а в офис – секретарю. Исправно. Просто отрезал меня, как лишнее звено. Не звонил, не советовался, не слал своих привычных утренних «чё как, брат». Делал свое дело и отправлял результаты в офис.
Задевает.
- Чай, кофе, прохладительные напитки, – раздается под ухом.
Хочу привычно взять кофе, но в последний момент передумываю. Наверное, не стоит всё же еще больше нагружать сердце, оно и так работает в режиме нескончаемого стресса.
- Воду, пожалуйста, – протягиваю карточку, чтобы расплатиться. – И перекусить что-нибудь.
Чтобы не пить таблетки на голодный желудок. Я превратился в ходячее ограничение, бл*ть.
- Ничего не надо оплачивать, – проводник передает мне бутылку. – Еда будет чуть позже.
Благодарю его.
Катит тележку дальше.
Ставлю телефон на откидной столик, поворачиваюсь к окну. Еще светло. За окном плывут виды, диссонирующие с моим внутренним состоянием: зеленые деревья, чистое, синее небо, цветущие поля.
Бесполезная поездка.
Унизительная сцена у отеля.
Ледяной взгляд жены и руки Миронова на её талии. Каждый раз, когда картинка всплывает перед глазами, в груди тупо ноет, и я машинально касаюсь пальцами места, где под рубашкой скрывается еще не заросший волосами участок тела. Брили, чтобы оперативно вскрыть, если что...
Вспоминаю, как Наташа после первой госпитализации нервничала от этого моего жеста. Боялась за меня.
Её испуганное «я же не переживу, если с тобой что-то случится, Олег» так быстро превратилось в «иди к черту, Орлов».
Нет. Лучше не думать.
Лучше работать. Хоть что-то контролировать, хоть где-то решать... Потому что работа, как оказалось – единственное стабильное, что еще осталось в моей жизни.
Вспоминаю, как мы с Пашей радовались, когда таксопарк стал приносить первую прибыль. Как изучали первые отчеты, сидя в моем старом офисе. Как он стучал кулаком по столу, шумно бася: «Брат, мы это сделали!» И как я, никак не привыкавший к роли его начальника, хлопал его по плечу: «Конечно, сделали. Мы же команда».
Тогда мир был простым и ясным: я – мозг и капитал, он – мои руки, мой доверенный человек на линии.
Тогда он учился у меня вести дела. И смотрел на меня с уважением, как на старшего брата, который вытянул его из рутины дальнобойщика и дал шанс. Тогда мы были семьей в самом благородном смысле этого слова... Тогда он даже не мог подумать, как низко я пал, и каждый раз, когда он улыбался мне или пожимал руку, я ненавидел себя, пожирал себя изнутри из-за чувства вины.
Приносят еду.
Ем, не чувствуя вкуса – механически жую, глотаю, запиваю. Думаю, думаю, думаю...
Понимаю, что нам с братом надо поговорить.
Беру в руки телефон. Ставлю обратно на стол.
Что мне ему сказать? Извиниться? Объяснить?
«Брат, я был не в себе?»
Пофиг. Я не знаю, что скажу, но знаю, что должен это сделать. Снова беру телефон, нахожу в избранных контакт брата. Звоню.
Гудок, второй, третий – тишина. Сбросил.
Повторяю.
И снова сбрасывает.
Может, на встрече. Может, сильно занят. Конечно, всё это может быть, но я-то чувствую, что он просто не хочет меня слышать. Но всё равно жму на вызов и в третий раз. Решаю – буду звонить до победного. Настраиваюсь на долгое ожидание, поэтому когда гудки снова замолкают, машинально убираю телефон от уха, чтобы набрать снова. И с некоторым ступором понимаю – ответил. Подношу к уху.
- Ты чё мне звонишь, – голос брата звучит холодно, без агрессии и бравады. Скорее, брезгливо.
Сглатываю ком в горле.
- Привет, Паш. Поговорить.
- О чём мне с тобой говорить?
О чем? Обо всём. О том, что я сволочь. О том, что у меня нет оправданий. О том, что я всё равно его брат, чёрт побери, и мне больно от этой стены между нами. Но слова не приходят. Вместо них из меня вырывается что-то другое, деловое, безопасное:
- Ольга мне сообщила, что ты отчеты ей отправлял. Спасибо. Я думал, ты забросил дело.
Сразу же жалею. Звучит как снисхождение начальника. Не это я хотел сказать. Совсем не это.
В трубке – гробовая тишина. Молчание давит, становится невыносимым. Я тороплюсь его заполнить, сказать что-нибудь, что сдвинет этот айсберг с мёртвой точки.
- Думаю, нам всё же надо встретиться.
Брат ухмыляется.
- Встретиться? Ну, давай, встретимся, – басит хрипло, с какой-то издевкой. – Супругу мою прихватим, для настроения? Или на двоих сообразим?
Бл*ть!
Будто хлыстом ударил.
Стискиваю до треска телефон.
- Паш, давай попробуем не смешивать личное и рабочее.
- Пф, – фырчит в трубку. Звук неприятный, полный презрения.
Заслужил. Но всё равно больно.
- Хорошо, – говорит он уже другим тоном, ровным, деловым. – Раз уж ты раньше срока вышел, подпиши наконец контракт с китайцами, а то они уже вторую неделю ждут, чтобы запустить договор.
Вот так. Проблема – решение. Будто между нами ничего не произошло. Будто он просто директор, а я – нерасторопный учредитель, задерживающий процесс.
- Договор у Ольги? – спрашиваю, надавливая подушками пальцев на переносицу.
- Давно.
- Хорошо, сделаю.
Ещё одно молчание. Неловкое, тягучее.
- Паш... – выдавливаю я, а потом до меня доходит, что он уже положил трубку.
Поезд останавливается на промежуточной станции. Кто-то выходит, кто-то заходит. Я сижу, гипнотизирую взглядом потухший экран телефона.
- Позвольте, – звучит рядом. Поднимаю голову – мужчина лет пятидесяти в военной форме взглядом указывает на моё кресло. – Это моё место.
- Да, конечно, - поднимаюсь, пропускаю. – Видимо невнимательно посмотрел, простите.
Пока он двигается к своему месту, наблюдаю за ним. На папу моего похож, хоть и моложе. Такая же выправка, прямая спина и этот пронизывающий до костей, оценивающий взгляд, который бывает только у людей на службе. Образец для подражания, к которому я стремился в детстве и от которого малодушно отклонился, когда стал старше. Прервал династию. Потому что невыносимо всё время пытаться соответствовать чьим-то идеалам.
Вспоминаю, как вчера в машине на меня смотрел отец.
Разочарованно, но как будто уже не удивлён. Так же, как в день, когда я признался ему, что подал документы не в медицинский, а юридический.
Предатель, бракованный.
Но клеймо, которое на мне сейчас, гораздо хуже.
Вина душит. Осознание потери убивает.
Всю остальную дорогу сижу, откинув голову назад, с закрытыми глазами, пытаюсь уснуть, но не получается.
Интересно, а когда-нибудь получится?
Домой возвращаюсь к полуночи. Открываю дверь, тихонько разуваюсь. Прохожу на кухню, включаю свет. Думаю о том, что надо быстро выпить таблетки и лечь. Да, завтра суббота, но я всё равно собираюсь поехать на работу. Подпишу контракт, разгребу отчеты. Не буду я сидеть дома. Мне хватило и маминых нотаций, а завтра еще и у папы выходной...
- Ты вернулся, – голос Марины заползает в мысли. – Голоден? Я сейчас ужин подогрею.
Проходит к холодильнику, открывает. Не реагирую. Беру кружку, наливаю воду из фильтра.
- Мне не спится. – почему-то считает, что мне это важно.
Выдавливаю таблетки из блистеров. Мысленно ставлю галочку – купить таблетницу. Такую же, как была у меня дома. Наташа сама выбирала: простая и удобная, с отсеками на утро, вечер. Раздражала меня эта коробочка, всё противился, не хотел вникать, что за чем надо пить, не хотел даже самому себе признаваться, что теперь привязан к ней. Наташа терпеливо давала мне таблетки, искренне не понимая, почему я не могу ничего запомнить.
«Тут даже ребенок разберется, Олег!»
Ну да. Ну, да...
- Посмотри, какой рис, рассыпчатый. И курочка тушёная со сливками, как ты любишь. – скребет ложкой по дну кастрюли, накладывая рис в тарелку. – Хочешь, и салатик нарежу?
- Хочу, чтобы тебя не было в моей жизни.
Её присутствие здесь, в доме моих родителей, куда я привёл жену после свадьбы – это какое-то дно.
- Любимый, ну что ты так... – хватает меня за руку. – Поешь.
Это становится последней каплей. Свободной рукой хватаю её за подбородок, сжимая пальцами щеки.
- Я тебе сказал, не попадаться мне на глаза? Какого хрена ты тут строишь из себя хозяйку?
- Отпушти меня, мне больно, – упирается ладонями мне в грудь.
Отпускаю.
Не успеваю отвернуться, как она смыкает руки вокруг моей шеи и тянется на цыпочках, чтобы поцеловать.
Расцепляю её хватку, не выпуская её руки. Разворачиваю спиной к себе – не хочу видеть её лицо. Не хочу видеть, как она смотрит на меня. В её взгляде – жажда, желание, благоговение, обожание.
- Марина, в последний раз тебе говорю. Не называй меня любимым. Не веди себя, как будто мы женаты. Не говори мне про шансы. И больше никогда не смей меня касаться.
- Олег, ты что-о-о, – тянет шепотом, со стоном. Выгибает спину, упираясь в мой пах. – Ты почему мне такое говоришь? Я же знаю. Я же чувствую, что ты меня тоже хочешь...
И снова грязная, запретная страсть жаром расползается по венам.
Отшвыриваю её от себя. Не падает – успевает ухватиться за угол стола.
Идиот.
Чертов идиот!
- Пошла к черту.
Зарываюсь пальцами в волосы, скребу ногтями по голове. Повторяю громче:
- Пошла к черту!
Шумно выдыхает, округлив глаза.
- Олег, у нас сын! – срывается в крик. – Мы можем стать семьей, любимый! Мы должны забрать нашего ребенка у Паши, он должен жить с нами! Со своим настоящим папой! Теть Люда на нашей стороне, Олег, она нам поможет!
- Забудь.
- Он не сможет ничего сделать, понимаешь? Он же не отец! Он будет обязан отдать нам сына!
- Я сказал, забудь, Марина.
- Что забудь?!
- Я не стану отбирать Алёшку у брата. Хватит и того зла, что я уже ему причинил.
- Ты что такое говоришь?
- Паша – отец Алёши. Так это и останется.
- Нет, подожди, – мотает нахмуренно головой. Но губами продолжает улыбаться. – Подожди. Я понимаю. Да, да, ты прав. Чтобы забрать сына, нам надо сначала пожениться.
- Ты не слышишь меня? Не будет никакой женитьбы, Марина. На таких, как ты не женятся.
- На таких, как я? – каменеет.
- На шлюхах, способных изменять мужьям.
- На шлюхах... – повторяет, очень натурально делая вид, что оскорблена.
- Ты думаешь, после того, как правда раскрылась, я побегу узаконивать обыкновенную похоть? Женюсь на женщине, которую случайно дважды трахнул?!
- Олег, я не шлюха, – выдыхает, не моргая. – Я люблю тебя. Только тебя люблю! Всю жизнь, понимаешь? С того самого дня, как мы в лифте с тобой застряли, люблю!
Делаю усилие, чтобы вспомнить, о чём она говорит. Этот чертов лифт по несколько раз в неделю застревал, сколько я себя помню.
- Я ни с кем не изменяла Паше. – бросается ко мне, хватает за ткань рубашки. – Я только с тобой была. Только с тобой, слышишь?!
Она произносит это с такой пылкостью, с таким жаром самопожертвования, будто вручает мне драгоценную реликвию.
- Только со мной, – повторяю я глухо, глядя куда-то мимо её плеча, на знакомые обои в широкую полоску, которые видели, как я, двадцатилетний, целовал здесь Наташу, приведя её к родителям познакомиться. – И что, Марина? Я должен сказать «спасибо»? Упасть на колени и восхвалять твою верность мне?
Она бледнеет. Её большие, всегда немного наивные глаза расширяются от ужаса. Она не ожидала такой жестокости. Ждала, что её верность растрогает меня, станет тем мостом, по которому я перейду к ней, оставив по ту сторону свой разбитый брак и остатки самоуважения?
«Только с тобой».
Как будто это оправдание. Как будто это снимает с неё и с меня всю грязь.
«С того самого дня, как мы в лифте застряли». Одиннадцать лет лжи – и всё это время она видела в этом не падение, не ошибку, а какой-то свой священный удел. Свою судьбу.
Боже правый. В том лифте застревали все соседи по сто раз на дню. Для меня это было бытовое неудобство. А для неё – знак судьбы. Она десятилетия вынашивала эту идею фикс. И моя слабость, моя одна единственная, чертова минута слабости, дала ей то, чего она жаждала, – уверенность.
Право.
И теперь она искренне не понимает, почему я не разделяю её восторга. Почему не бросаюсь облегченно к ней в объятья.
Вижу, как она, сцепив пальцы в замок, выгибает их то в одну сторону, то в другую. По её щекам текут слёзы, но она будто не замечает этого. И вместо того, чтобы закончить этот ужас, уйти в гостиную, лечь на чертов диван и уснуть, я говорю слишком тихо для той бури, что бушует внутри:
- Мне от тебя тошно, Марина. Тошно физически. Каждое твоё прикосновение, каждый взгляд – это напоминание о том, кем я стал. О том, что я разрушил. Ты для меня – живой символ моего падения. Понимаешь? Я ненавижу тебя за то, что ты есть. И ненавижу себя за то, что позволил этому случиться.
Она отшатывается, будто я ударил её по лицу. Её лицо искажается.
- Ты использовал меня, – шепчет она. – Все эти годы. А теперь, когда всё открылось, хочешь выбросить, как использованную вещь?
- Я никого не использовал! – больше не сдерживаясь, срываюсь на крик. – Я пытался забыть то, что случилось! Я пытался замять, откупиться, загладить! Для тебя это была любовь? Тогда знай, что для меня – это был кошмар, от которого я годами просыпался в холодном поту! Кошмар, когда я целовал жену! Кошмар каждый раз, когда я обнимал брата! Я платил за эту гребаную минуту похоти каждый день своей жизни!
- А наш сын? Он что, тоже часть этого кошмара? Грязь?
- Не трогай Алёшу, – шиплю я. – Он ни в чём не виноват. И он единственное светлое, что давало мне силы. Но он будет жить с Пашей.
- Нет, – качает головой, с остервенением стирая слёзы с лица. – Нет, Олег. Он не останется с ним. Я не позволю. Он мой сын! Паша ему никто. А ты... Если я для тебя грязь, то я сделаю всё, чтобы ты погряз в ней по уши. Ты думаешь, всё кончено? Ты думаешь, можно просто от меня отмахнуться? Мы связаны. Навеки. Сыном. И я докажу это тебе, и всем. Посмотрим, как ты тогда будешь от меня шарахаться.
Поворачивается и уходит с кухни. Слышу, как дверь в мою комнату закрывается с грохотом. Остаюсь один. Холодильник гудит. Руки дрожат. В висках стучит. Казалось бы, выговорился, выплеснул всё, что накопилось на сердце, но почему-то легче не стало.
«Только с тобой».
Эхо её слов смешивается в голове с криком Леры: «Ты разрушил меня тогда!». С плачем Вероники. С презрением в глазах Алёшки. С ледяным взглядом Наташи. С ненавистью Паши.
Я подхожу к раковине, открываю кран, плещу воду в лицо. Она не помогает. Не смывает. Ничего не смывает.
Тошно.
Выключаю свет на кухне и иду в гостиную. Ложусь на диван, кладу вытянутые ноги на подлокотник и закрываю глаза, надеясь, что хоть ненадолго смогу выпасть из этой чертовой реальности и немного поспать.