Глава 48

Жалость давить на грудь, и я сжимаю зубы, чтобы не поддаться этому чувству.

Нет, не прошибёт. Не буду обращать внимания. Так и подмывает спросить, что она там говорила про отца, но не доставлю ей удовольствия. Саму разорвёт от желания поделиться новостью, если таковая вообще имеется. Но хочется, чтобы, конечно, чтобы она как можно быстрее перешла к этой теме.

Нагибаюсь, всматриваясь в чистые зоны. По-хорошему, нужна помощь со стороны, когда принесут щётку с совком из кладовки, или же пылесос, что пристроился как раз позади Дианы. Но опять же не хочу совершенно ни о чём её просить. Она не из тех, кто охотно помогает, скорее хмыкнет и откажет. Даже теперь, понимая, что произошло, Ди просто делает вид, что это её не касается.

Я всегда обходилась сама, пусть и теперь не будет исключением.

После третьего шага одёргиваю ногу. Кажется, стекло вошло куда-то в мягкое место под большим пальцем. Следующий раз использую пятку и, добредая до кресла, опускаюсь в него, чтобы оценить масштаб трагедии. Без очков не рассмотрю. Зрение, как у многих, стало портится с возрастом, и теперь, как крот, только тот близорукий, а у меня корректировка по годам и желание подальше отодвинуть книгу.

- Меня же никто по-настоящему не любил, - сетует на диване Диана, пока я оглядываюсь, пытаясь припомнить, куда дела футляр с очками. У меня их несколько. Одни точно в спальне на тумбочке, чтобы читать. Вторые в области рабочего места, где-нибудь в кабинете. А третьи…

- Даже Айка родилась по залёту. Страсть, похоть, вседозволенность. Потому что было круто, и никто не задумывался о последствиях.

- Уволь меня от деталей измены Лапина. Нет желания собирать эпизоды его предательства и вклеивать в канву памяти. Говорю же, ты дверью ошиблась, иди поплачь в другом месте.

- Во-о-от, - тянет слово, и горечь сквозит в её вздохе. – Даже сестра меня ненавидит.

Наверное, стоит сказать что-то типа: «Да не придумывай себе». Но не могу. Прощупываю ногу. Чёрт, что-то засело.

- Все будут рады, когда меня не станет, - это сказано с такой смесью отчаянья и боли, что я кошусь в её сторону.

Страшно. Звучит невыносимо страшно, вдумайся в слова, которые могут оказаться правдой.

- Даже Айка. Даже она меня ненавидит.

Ди пришла ко мне за поддержкой? За тем, чего никогда не давала другим? Она хочет, чтобы я успокаивала и говорила, что всё не так, как кажется? И сейчас прививала мне стойкую уверенность в том, что я чёрствая и злая тётка.

- Это она сама тебе сказала? – уточняю.

- Не-ет, - еле слышно отвечает. – О таком не говорят.

- Нормальные люди, ты хочешь сказать, - поправляю её. – Я не раз слышала от тебя подобное в адрес разных людей. Ну и не только это.

- Я просто люблю говорить правду. Понимаешь, я - настоящая! – касается своей груди.

- А все остальные, выходит, подделки?

- Все остальные лжецы, которым стыдно признаться в собственных чувствах.

- Это называется воспитание, Ди. Только оно прошло мимо тебя, потому что это обычно делается через голову, а тебя целовали в противоположное место.

- Кстати об этом, - кряхтит, поднимая голову, и пытается сесть удобнее, и мне становится страшно, потому что она совсем на себя не похожа. На лбу блестят капли пота, а лицо кажется ещё больше побелело.

Вспышкой вижу гроб и её в нём. Но не потому, что желаю смерти. Просто именно сейчас поняла, что среди её невероятных историй и сочинений именно этот и является правдой.

– Мать рассказала мне всё, - меж тем продолжает исповедь. - Знаешь, кажется, это был третий раз, когда я видела, как она плачет.

Ди сейчас на полном серьёзе говорит? Она точно о матери? Плачет? Да она всегда была кремень и не проявляла чувств, по крайней мере со мной. И теперь выясняется, что она плакала? Это вообще реально?

Палец касается чего-то твёрдого, и боль ощущается в мягкой части ноги. Ну да, загнала. Теперь придётся как-то вытаскивать. Хоть в доме и есть тапочки, предпочитаю ходить босиком, так куда приятнее. И вот моя привычка к чему привела.

Правда, не разбей я банку, всё было бы отлично. И теперь этот чай, усыпавший пол гостиной… Сосредотачиваюсь на васильке: синей голове, некогда росшей в поле. Он погиб зря. Теперь отправится прямиком в урну.

Вот так и наши жизни: счастливые, цветочные, ароматные… Но кто-то бьёт стекло, и всё смешивается настолько, что невозможно нормально просеять. Осколки всё равно останутся маленькими занозами, которые обязательно напомнят о себе.

- Что же тебе рассказала ТВОЯ мать? - нарочно выделяю слово, злясь на женщину, подарившую мне жизнь.

- Знаешь, - усмехается. – Самое смешное, что как раз она...

Ди внезапно стонет, касаясь головы. Если это игра, то, чёрт возьми, очень правдоподобная, и ей следует дать Оскар, потому что в следующее мгновение лицо Ди меняется, глаза закатываются наверх, а тело дёргается в конвульсиях.