Двадцать шестая глава

И вот мы вновь с мужем вдвоём в больничном парке. Такие жеясени и клёны. Такие же тополя. И даже голуби практически братья тех, что занимали моё внимание в прошлый раз.

Я сидела на скамейке в беседке, Артур расхаживал, меряя длинными шагами небольшое огороженное деревянными перилами пространство, а Ирина неловко пристроилась в отдалении. Она в напряжённой позе притулилась на скамейке, словно на неустойчивой жёрдочке.

Арт говорил.

Рассказывал, как дошёл до жизни такой.

Как ему было плохо и одиноко, когда я попала в больницу, и как он страдал. Так страдал, что потерял бдительность и сам не понял, зачем пошёл помочь симпатичной девчонке. И только когда она начала его целовать, он осознал, к чему всё идёт. Но не остановился сам и не прервал Алину. Ему стало интересно: а как это, если с другой? Да и… Не придал значения. Воспринял, словно весёлое приключение. Разнообразие. Перчинка в отношениях. Плыл по течению, не сопротивляясь обстоятельствам. Попалась на пути хорошенькая и доступная дурочка. Ну и отчего бы и нет?

Пошёл с ней от одиночества и тоски. И из любопытства. Без любви.

А раз она ничего для него не значит, то он считал, что мне не о чем волноваться. Подумаешь, ерунда какая — случайная необременительная связь!

Клялся, что это у него было в первый раз. И даже изменой такое он раньше не считал. Так, приключение.

А потом начался ад.

Алина требовала всё больше и больше внимания, и он не мог ей отказать. Потому как вроде бы, ну что такого — помочь донести тяжёлую сумку. Довезти до дома, вместе сходить в налоговую, помочь разобраться.

Но одно цеплялось за другое.

Так тянулось, пока она не объявила о своей беременности.

Вот тут-то ужас и начался.

Артур вырос без отца. Для него отсутствие родителя в жизни ребёнка — детская травма. И оставить Алининого малыша — это некрасиво. А она так плакала. Так страдала. И грозила то выкидышем, то абортом.

Артур жестикулировал и метался по беседке. Он не мог остановиться и говорить спокойно. Его волосы растрепались, глаза блестели настоящими слезами, а в голосе слышалась паника.

Говорил, когда он понял, что я знаю, но готова подождать, пока он разрулит проблему, словно гора свалилась с его плеч, и он понял, как нужно действовать. Но не ожидал, что я не поддержу его.

И только теперь до него дошло, почему! Только сейчас он понял, как больно сделал мне. Как обидел Егора. Только сейчас до него дошло, что вот то, что он наделал, и называется изменой.

Артур был искренен. Страстен. Говорил убедительно и от души. Было видно, что он реально прожил и продумал то, о чём вещает.

Не скажу, что меня не трогали его признания. Нет.

Просто это всё было поздно и не нужно теперь.

В общем, ничего для меня нового. Только ощущение одиночества и предательства вновь всколыхнулось уже привычной болью.

Мне много можно было бы ему ответить.

Поговорить об эгоизме и об отсутствии эмпатии. Об ответственности и взрослении…

Но я не видела смысла. Что толку сотрясать воздух с чужим уже, по сути, человеком? Разве я смогу его простить? Ну, простить, пожалуй, смогу. Но жить и дальше с ним вместе — вот это увольте!

— Оль, что ты молчишь? Скажи что-нибудь! Поори на меня, ударь… Не знаю… Сделай хоть что-то! — взмолился Артур, когда молчание стало невыносимым.

Я вздохнула. Пожала плечом. И ответила, спокойно глядя в потемневшие глаза. Когда-то давно, в прошлой жизни, такие любимые и родные:

— Ирина Александровна просила меня выслушать твою исповедь. Я прослушала. Всё. Артур стоял напротив, не слишком близко, но и не так далеко, чтобы не заметить, как дёрнулась у него щека от моих тихих слов.

— Оля! Прости меня!

Арт сделал движение опуститься на колени, но я фыркнула и остановила его:

— Можно без театральщины?

И Артур тяжело и грузно рухнул на скамью напротив меня, растирая ладонями лицо и ероша отросшие светлые кудри.

В которых я так любила когда-то запутываться пальцами.

Даже сейчас я помню, какие шелковистые и мягкие они на ощупь…

— Оль, давай попробуем восстановить нашу семью. Ведь не только же плохое было в жизни, Оль! Столько хорошего и светлого связывает нас! Неужели тебе не жалко? — простонал он сквозь пальцы, стиснувших лицо рук.

— Мне жаль. — ответила я спокойно, — жаль моей разбитой и исковерканной иллюзии счастья.

— Оль! Мы живы и молоды! Мы любим друг друга! Я нашёл семейного психолога. Он поможет нам пережить этот кризис. Всё можно исправить, Оль! Если есть желание! — вновь страстно заговорил Арт, подаваясь ко мне всем телом.

Я подняла ладонь, останавливая это движение, и сказала:

— Ты так долго мне рассказывал сейчас про себя. Столько слов. И всё о тебе. О твоих страданиях. И вине безотцовщины… А что ты сделал, Артур? Ты обрёк на точно такую же судьбу, а может и похуже, своего сына. У него был любящий отец, который в один момент смог просто отказаться от него. Пообещав не бросать, в тот же миг побежал по звонку чужой шмары и не объявлялся после этого несколько дней.

Да и эти разговоры про детские травмы взрослого детины… Артур! Тебе тридцать лет, а ты говоришь, что в скотстве твоего поведения виноват неведомый тобою отец? У меня вопрос. А что ты сделал, чтобы осознать, проработать и исправить в себе этот момент за свою взрослую жизнь?

Да что говорить! Я не хочу жить с тобой, и не верю тебе!