Тридцать третья глава

Гошка уехал, и я загрустила, съёжилась. Стояла посреди вокзала совершенно брошенная и как никогда остро чувствовала своё одиночество. Чужие люди гомоном и суетой обтекали меня, словно неодушевлённый и чуждый предмет. А я кусала губы, чтобы не закричать и не кинуться вслед бездушному зелёному змею, что, виляя задом, уволок мою деточку.

Режущее и неприятное ощущение собственной ненужности и неуместности здесь и сейчас накрывало меня с головой душным одеялом.

Мне было так плохо, что я пока не в состоянии анализировать и как-то купировать это чувство.

Надо потерпеть и пережить. И всё встанет на свои места. Это мой родительский эгоизм. Его просто нужно пережить. Научится отпускать.

А у ребёнка должна быть своя общественная жизнь и свой круг друзей и приятелей. Тем более у мальчика. Как-то ведь придётся и ему взрослеть.

Я стояла зажмурившись и пережидая спазм в горле. Просто дышала посреди толпы, когда меня тронул кто-то за руку и проговорил хрипловатым баритоном совсем рядом:

— Пойдёмте выпьем кофе.

Я оглянулась и с изумлением уставилась на угрюмого мужика, который провожал вместе со мной свою девочку в лагерь.

— Вы выглядите так, будто вам срочно нужна чашечка кофе, — попытался улыбнуться он.

Но получилось так себе.

Что-то не то было у него с лицом. Застывшая мимика. Но разглядывать мне стало неловко, и я, опустив глаза, хотела уже решительно отказаться, как мужчина дёрнул плечом и проговорил:

— Да и мне не помешает. Очень уж хочется притормозить этот дурацкий поезд. Разве не мало трое сопровождающих на пятнадцать детей?

Я хотела сказать, что не знаю. Но голос подвёл меня и из горла проявился только невнятный сип.

Кофе мне реально не повредит сейчас.

Махнула согласно головой и шагнула за мужчиной в сторону кафе.

Странно, но если идти следом за широкой спиной, то людей на вокзале внезапно становится меньше. Они уже не раздражают и не мельтешат перед глазами. Стали будто тенями. Прекратили мне мешать.

Глотнув восхитительно прохладной и шипучей воды из магически появившегося передо мной стакана, я смогла откашляться немного и вдохнуть полной грудью.

— В прошлом году Егор, это мой сын, — уточнила и подняла глаза на своего спутника, продолжая — провёл месяц в Подмосковье с этой же группой. Ему понравилось, и у меня не вызвало никаких нареканий. И Егору пребывание в лагере пошло на пользу. Не только в освоении языка. Я понимаю важность такого дела. Он учится взаимодействовать с ровесниками. Учится нужным навыкам коммуникации с незнакомыми людьми без родительского надзора и защиты. Всё я понимаю… — Но очень хочется догнать и если не вернуть, то хотя бы быть рядом со своим ребёнком. — закончил за меня фразу мужчина и представился: — Евгений!

Когда этот угрюмый и грузный мужчина заговорил о своей дочери, то на мгновение его глаза озарились такой теплотой и нежностью, что это совершенно преобразило невыразительное и суровое лицо. Он сделался вдруг по-настоящему красивым.

Завораживающий момент искренности!

Официантка принесла кофе, я отвлеклась, делая самый первый, самый вожделенный глоток. А когда вновь подняла взгляд на лицо мужчины, то очарование рассеялось, словно и не бывало.

— Ольга Васильевна. — представилась я, — можно просто Оля.

И улыбнулась.

Кофе горячим бархатным комочком скатился по языку, приводя меня в чувство, помогая принять реальность, овеществляя и упрощая мир.

Что, собственно, произошло-то? Гошка, как я и планировала, уехал в лагерь со знакомыми по прошлому году людьми. Откуда у меня эта паника?

— Я впервые отпускаю от себя Лию. И мне очень сложно. С тех пор как мы с ней остались вдвоём, то не расставались вот уже полтора года ни на день, — признался Евгений.

И мне стало ужасно интересно, почему вдвоём? Куда делась мама девочки? И кто та пожилая женщина, что провожала Лию вместе со всеми?

Но неудобно набрасываться на незнакомца с ворохом вопросов, и я сдержалась.

В отличие от Евгения.

— А вы почему провожали сына одна? Где отец Егора? — спросил он прямо и немного агрессивно, как мне показалось.

Я аж растерялась, забыв сделать глоток из почти поднесённой к губам чашки. Хлопнула глазами и, уставившись в лицо собеседника, ответила:

— Понятия не имею. Мы развелись. Недавно. Я…

— Простите мою прямоту, — перебил меня Евгений, — пожалуйста, Ольга Васильевна, Оля, не обижайтесь на меня. Просто я обязан перед тем, как пытаться начинать ухаживать за понравившейся мне женщиной, выяснить её семейное положение.

Он положил на хрупкий кофейный столик свои огромные ладони и, вздохнув, признался — Потому что я не хочу быть причиной измены.

И замолчал, пока я пыталась осознать происходящее, с удивлением обнаружив чашку в своих руках.

— Пойми, для меня нет хуже, чем обмануть доверившихся тебе. Не зря таких грешников Данте запихнул в самый последний круг своего ада. А измена это и есть предательство самого близкого для тебя человека. — сразу быстро заговорил он, будто боясь, что я перебью его и не дам сказать, не пойму.

Будто эти слова очень важны для него.

И, собрав ладони в расслабленные кулаки, скрипнув при этом по столу ухоженными пальцами, усмехнулся и проговорил уже другим, более расслабленным тоном:

— Ты извини за излишний пафос. Для меня измены — больная тема.

Его внезапная искренность ошеломила меня.