ГЛАВА 21

Кира Сперанский и Морозов буквально молнии друг в друга метают! Не хватало ещё, чтобы они прямо сейчас подрались! В моём отделении! – Не надо, пожалуйста, – испуганно шепчу я. По-идее я должна как следует разозлиться, но… Не могу. Всё, что я испытываю – лишь сильнейший, практически парализующий испуг. Мужчины, кажется, и не слышат даже мою просьбу. Конечно… Они так разгорячены своей невесть откуда взявшейся злостью, что обо мне уже триста раз все забыли. Оно и к лучшему… Если я и согласилась пойти поужинать с Морозовым, то после того, что они тут устроили… Чёрт! Не хочу видеть ни одного, ни другого! Хочу тихой, спокойной жизни со своими детьми… Гордо подняв голову и вытерев слёзы, решительно выхожу из коридора. Не хочу больше наблюдать за тем, как в отделении разворачивается самый настоящий дурдом. Я должна быть со своими детьми. Сонечку уже перевели в обычную палату. Дочери стало гораздо лучше – она уже с большим аппетитом кушает, улыбается и играет с братиком в игрушки. Кстати… Сашка пообещал больше никогда в жизни не трогать Сониных кукол и не перепрофилировать их в своих солдатиков. – Мама! – вскакивает Саша при виде меня. – Ты плишла! Сердце моё, которое ещё секунду назад трепетало от тоски, наполняется любовью – тёплой и мягкой. Вот оно – моё счастье, моё самое главное сокровище. Мои дети. Мои птенчики, мои самые любимые котята. – Мама! – радостно вскрикивает Соня и тянет ко мне ручки. Голос доченьки ещё слаб, но в целом она быстро оправилась от операции. С виду сейчас и не скажешь уже, что несколько дней назад моя малышка перенесла операцию… Не могу сдержать улыбки при виде моих малышей. – Солнышки мои, – я сажусь на кроватку к дочери и обнимаю своих двойняшек. На сердце сразу ощущается какой-то покой и умиротворение. Вот оно – простое материнское счастье, когда твои дети живы, здоровы и находятся рядышком… – Как ты, доченька? – обращаюсь я к Соне, которая задумчиво смотрит в окошко. – Нолмально, – отвечает она. – Мам… А можно мне шашлычок? – И мне, и мне! – к сестре присоединяется Сашка и на меня устремляется две пары голодных детских хитрых глаз. Хитрюшки… Не так давно я приобрела маленький аэрогриль, после чего частенько стала готовить там детский куриный шашлычок – без лишнего жира и прочих вредностей. Получается вкусно и полезно, а главное – дети в восторге. Но пока Соне подобная еда противопоказана. После операции ей можно всякие кашки, нежирные супчики и мягкое мясо, желательно приготовленное на пару или вареное. Ни о каких шашлыках пока речи быть не может… – Так, мои хорошие. Пока что, Сонечка, тебе такое нельзя кушать, чтобы животик хорошо восстановился, – мягко улыбаюсь. – Но как только ты поправишься, я обязательно тебе его сделаю. Хорошо? – Холосо, – вздыхает девчушка, по-прежнему глядя в окно. – А мне тоже сделаешь? – Конечно, Сашенька, – ласково треплю сына по голове. В сознании вырисовываются картинки ,на которых Саша играл со Сперанским. Они оба выглядели такими счастливыми… Чувствую какое-то покалывание в области сердца. До сих пор не могу понять, почему так болит. Ведь должно было уже отболеть, давно должно было! – Холошо, – почему-то немного грустно вздыхает Саша. Что же с ними случилось? Почему они так грустят? – Дети, а что случилось? Вы оба чего-то такие грустные, – тихонечко спрашиваю я, обнимая двойняшек. Они жмутся ко мне, словно маленькие, замёрзшие воробьишки. – Мам… А почему у всех детишек есть папы, а у нас нет? – грустно спрашивает Саша. – Мы с Соней какие-то плохие? – Ну что ты, родной… – от высказывания сына моё сердце пропускает удар. – Вы самые лучшие детки на свете. Прижимаю детей крепче, попутно думая, что же им ответить. Я не была готова к этому диалогу. Я знала, что когда-нибудь он обязательно произойдет, но… В более осознанном возрасте. Но сейчас я вижу, что мои дети – уже осознанные. Иной раз они думают и рассуждают совсем как взрослые… – Мои родные, у вас есть папа и он очень хороший, и очень вас любит… – Тогда почему мы его не видели никогда? – чуть ли не плача спрашивает Соня. – Потому что… – начинаю отвечать я, как вдруг в палату врывается старшая медсестра. – Ох, Кира Владиславовна, там… – Что такое? – Вас Сперанский к себе зовёт. – Что Борису Михайловичу от меня нужно? – с плохо скрываемым раздражением спрашиваю я. Я правда совсем не понимаю, что ему от меня нужно… Я не хочу к нему идти! – Дядя Боля зовёт маму? – спрашивает Саша мгновенно повеселевшим голосом. – Я тоже хочу к дяде Боле! Мы так холошо иглали! – Я тоже хочу… Дядя Боля холоший… – А ты откуда знаешь, Соня? – изумлённо спрашиваю я. – Мне Сашка пло него лассказал, – смущённо отвечает Сонечка. – Сказал, что дядя Боля мне сделал опелацию… – Какие смышлёные детишки, – умиляется медсестра. – кира Владиславовна, можно вас на секундочку? Кидаю взгляд на детей, которые смотрят на меня жалостливыми глазами. – Подождите меня здесь, – говорю детям и выхожу из палаты. – Что случилось? Чувствую, что моё сердце вновь начинает биться, как ненормальное. – Я не знаю, Борис Михайлович не посвящал меня в свои мысли, но… Он очень настойчиво просил, чтобы вы пришли. Кажется, это касается вашего назначения на должность заведующей отделением. Ладно. Как ни крути, эта работа мне нужна, а повышение – тем более. Так что… – Хорошо, – отвечаю я. – Пожалуйста, присмотрите за детьми… Я понимаю, что так нельзя. Чувствую себя ужасной матерью, но… На мне лежит ответственность за своих детей – финансовая в том числе. Так что я вынуждена хвататься за любую возможность. Однако, перед кабинетом Сперанского меня окутывает страх. В глазах темнеет, и я по стеночке сползаю на пол.