Глава 17. Марк

- Н-да, уж, Марк! – издевательски хмыкает Борька, - Не зря говорят, от тюрьмы и от сумы не зарекайся, да? И что же теперь?

Я сегодня «откинулся». Просидел ровно сутки. Хватило, чтобы понять, что тюрьма – не моё. А ведь я же хотел сесть надолго! Добровольно хотел. Помню, как вызвался к следователю. Дежурил какой-то. Ну, я изложил всё, как было. «В свободной форме», как он сказал. О себе абсолютно не думал! Только слова её в голове:

- Учти, если ты со своей стороны заявишь права на ребёнка, то и я заявлю. На тебя!

Словно красная тряпка. Вообще-то, глупый поступок с моей стороны. Хотел доказать ей, что мне наплевать на репутацию. Я не дорожу репутацией, свободой. Ничем не дорожу. Я готов променять всё это на гарантию быть с нею рядом. На возможность взять на руки нашего с ней малыша…

Нас посадили с Липницким в разные камеры, одиночки. Через одну. Между нами какой-то алкаш. Он иногда засыпал, а когда просыпался, то начинал горланить. В промежутках нам удавалось поговорить. Хотя, разговором это сложно назвать.

- Слышь, Тисман! Зачем тебе это? Ты что, мазохист?

- Ты о чём? – крикнул я, сидя на жёсткой скамье и опираясь локтями о бёдра.

- Об Ульяне! О чём же ещё? Она же не любит тебя? Ты же в курсе? – ответил Артур.

Он, судя по звукам, ходил. Неугомонный зверь в клетке. А я смирился всему. И в первую очередь участи. Без любви. Без свободы. Без женщины рядом.

- Она и тебя больше не любит, не обольщайся! – ответил ему.

Артур рассмеялся.

- А кого она любит, по-твоему? Должна же кого-то любить?

«Она ничего никому не должна», - подумал я в тот же момент, мысленно освободив её от всех пут, сковывавших по рукам и ногам.

- Куликова, наверное! Слыхал о таком? – отзеркалил в ответ.

Липницкий замолчал, зашаркал подошвами. Очевидно, что взялся за прутья решётки:

- Это тот хрен в очках, что мультфильмы снимает?

Я тоже встал, подошёл к холодным прутьям. Вжался в них, попытался увидеть его, скосив зрение на бок.

Руки Липницкого торчали, как ветви дерева, сквозь прутья решётки. Я тоже извлёк свои на свободу. Пускай не сам, так хоть руки почувствуют эту свободу, напоследок вкусят…

- Он самый! – ответил погромче.

Забавным стало то, как мы с ним вдруг оказались на одной «ступени» пищевой лестницы. А «очковая кобра», Кирилл, вдруг присвоил себе нашу Улю.

- И чего у неё с ним? Любовь? – чуть потише, со злостью, спросил оппонент.

- Я не знаю, - сказал, - Это только мои подозрения.

Тут проснулся алкаш, что сидел между нами. Он завопил:

- Аааа, нащальник! Век воли не видать, дай пожрать, а? Пожалуйста!

Я втолкнул себя обратно, внутрь камеры. Сел и задумался, как буду жить. В голове было пусто. Решил, будь, что будет.

А когда вчера утром следак меня вызвал, то я обречённо подумал: «Пора». Он заставил меня подписать документ о невыезде за пределы города. Хотя я никуда и не собирался.

- До уплаты штрафа вы обязаны быть здесь, - добавил, беря документы из рук.

- Штрафа? – нахмурился я.

Я полночи не спал. Так, вздремнул на лавчонке, свернувшись калачиком. Офицер прочитал мне нотацию о том, в чём состоит мой гражданский долг.

- Помогать органам правопорядка, а не вводить в заблуждение! Что же вы? – хмыкнул с досадой, - Взрослый мужчина, а поступаете, точно подросток какой-то!

Мне стало стыдно. Сам не знаю, за что. За честность, наверное? Как потом прояснилось, Ульяна вину не признала. Мою вину перед ней! Отрицала всё, убедила следователя в том, что я себя оговорил целенаправленно. Ну, в таком случае я и правда, полнейший дурак и незрелый подросток. Взрослые люди так себя не ведут.

- Но всё это правда, - настаивал я, - Всё, что я написал!

Следователь, уже явно уставший от всех, и раздражённый, посмотрел на меня мутным взором:

- В таком случае тяготы по уплате штрафа, а, возможно, и срок длиною в три месяца тюремного заключения, лягут на плечи Севастьяновой У.А.

- Как… Почему? – недоумевающее произнёс я.

- Потому! – строго выдавил он, - Если не вы, то она – лжесвидетель. Признание есть, осталось понять, кто из вас двоих врёт правосудию.

Я взялся за голову. Вот же дурак! Сам подставил себя и её.

- Я соврал, - тяжко выдохнул, - Я ни в чём не виновен.

А сердце стучало обратное. Идти против собственной воли непросто. Но я согласился на штраф. И заверил «свидетеля драмы», что больше такого не повторится…

- Штраф буду платить, - говорю я Борису.

Мы с ним сидим в баре, пьём по чуть-чуть. Я рассказал ему всё, без утайки. Про Улю, про то, что наделал. И про то, как пытался исправить последствия этих деяний. Не смог.

- Ну, штраф – не срок, заплатишь! – ободряет Борис.

Он слушал внимательно. Не перебивал. Я знаю, что Борька меня не осудит. Мы с ним с юности знаем друг друга. Примет как должное. Знает, какой у него странный друг.

- Ну, а что же зазноба твоя? Ты общался с ней после? – интересуется он.

Я смотрю на бутыль, в которой уже меньше трети. Общался ли я? Позвонил. Я по глупости сразу решил: раз Ульяна спасла меня, значит, я ей небезразличен. Ведь могла посадить! Вот, буквально, могла. Всё было в её руках. Судьба моя, свобода, карьера. А она предпочла взять вину на себя. Сказала, что этого не было. Блефовала, когда угрожала полицией?

Уля взяла трубку сразу же. Судя по звуку, она вышла на улицу. Время было рабочее. Вероятно, она в «Питер Ко».

- Уль, я приеду? Нам нужно с тобой обсудить…, - начал я.

- Нам нечего с тобой обсуждать, Тисман! – отрезала она так резко и жёстко, что я пошатнулся.

- Но ты…, - предпринял попытку продолжить.

Однако Ульяна взяла на себя:

- Я спасла твою задницу, Тисман лишь потому, что позор всего этого пришлось бы расхлёбывать мне и ребёнку. Но ты же не думал о нас! О себе, это да. Для кого был весь этот спектакль?

- Спектакль? Это ты называешь спектаклем? – усмехнулся я.

Ведь я же и правда готов был в тюрьму ради них.

- Да, спектакль! – подтвердила она, - Причём совершенно бездарный! Театр одного актёра. Драматический театр, чёрт возьми!

- Но ты же сама мне сказала…, - вступил.

Но она не дала даже фразу закончить:

- Ты что? Ты что, всерьёз думал, что я на такое способна? Это ты на такое способен! Не я! Вот и живи теперь с этим. И пускай тебя совесть грызёт. И отстань наконец-то от нас. Уясни наконец-то, что ты нам не нужен!

Она бросила трубку. Связь оборвалась. Не только телефонная связь. А просто, какая-то связь между нами. Мне было так больно, что словами не описать. Почему-то вспомнился тот жираф, которого я выбирал. Интересно, а что она сделала с ним? Отнесла в магазин, надеюсь? Там ведь и чек сохранился. Пусть с ним играет какой-то другой ребёнок. Не наш. Да и могу ли я звать его «нашим».

Изложив это Борьке, сижу и смотрю в одну точку. Друг натужно вздыхает:

- Ой, Тисман, ты Тисман. Вот вечно ты любишь не тех! И почему у тебя всё по Бродскому?

Мы пьём за поэзию. Я вспоминаю Иосифа. Как там у него?

«Я вас любил. Любовь еще (возможно, что просто боль) сверлит мои мозги. Все разлетелось к черту на куски. Я застрелиться пробовал, но сложно».

- Отстань от неё, наконец, - говорит неожиданно Борька.

- В смысле, отстань? – удивляюсь такому.

- Ну, знаешь, - усмехается друг, - Как говорят: чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей.

- Боюсь, в моём случае это уже не сработает, - машу головой.

- Нужна она тебе? – придвигается он, берёт в руки бутылку.

Я смотрю, как сосуд наполняется. В стопке глоток. А этих стопок во мне уже сколько… Без разницы!

- Нужна, - отвечаю уверенно.

- Ну, а если она не хочет быть нужной тебе? – формулирует он. И на этот вопрос у меня нет ответа.

Мы пьём за женщин, которые портят нам жизнь. Но они же её украшают! Вот, Вероника, к примеру. Пока что её цикламен не столь важен, как фикус. Но я ежедневно любуюсь им. Даже решил подарить Улин фикус кому-нибудь. Отнести в бухгалтерию. У них там мало цветов.

- Давай, лучше, о твоей рукописи поговорим? – обнимает Борис меня за плечо.

- А что о ней говорить? – хмыкаю я безразлично.

- Ты когда книгу закончишь?

- Уже, - отвечаю, - Почти. Осталось финал доработать.

- Ну, дорабатывай! И будем в печать отправлять, - хлопает он по плечу.

- Я тебя умоляю! – тяну, отведя глаза в сторону, - Кому это нужно?

- Тебе! – тычет пальцем в меня, - Да и… Работа хорошая, Марк! По крайней мере, то, что я уже имел удовольствие прочитать, мне очень понравилось.

- Ты не литературовед и не критик. Ты мой друг, и не можешь судить объективно, - машу я рукой.

- Вот именно! Давай выставим её на всеобщий суд, на общественный суд. Вот и станет понятно, чего она стоит. Чего стоишь ты сам, - он опять плещет в рюмку спиртного.

Усмехаюсь:

- За что?

- За успех! – предлагает он тост, - Раз тебе в любви не везёт, то в картах должно повезти, это точно.