Глава 18

Мне пришлось согласиться. Да и не мог я в тот момент отказать тому, кто правит миром.

Негласно, подпольно.

Целых три года я был на побегушках у Давида. Пока… пока он не совершил роковую ошибку. Или я опрометчиво решил, что между нами есть, нет, не доверие — понимание. Но в мире, где все решают деньги… о чести, о дружбе даже заикаться не стоит. Мне пришлось на собственной шкуре прочувствовать все нюансы нашего сотрудничества. Но я с уверенностью могу сказать, что меня это не сломало, наоборот, теперь моя шкура еще толще. И сейчас я уже могу спокойно смотреть в глаза человеку, который вынуждал меня делать страшные вещи.

Давид перекупщик. Перекупщик долгов. В девяностые коллекторы не сидели в офисах, в теплых креслах, грея свои жирные задницы. Нет. На эту, так сказать, особенную вакансию устраивались люди, которым были чужды человеческие страдания, их вопли, слюни, слезы. Все решал кулак и разные приспособления, с помощью которых доходчиво объясняли должникам, что платить все равно придется. Сейчас все то же самое, но с одной большой разницей. Чтобы воззвать к гражданской сознательности очередного придурка, необязательно мылить ему морду. Нет. Мне хватит и минуты, чтобы его жизнь превратить в ад. В мире уникальных цифровых технологий, которыми не пользуется разве что глубокий пенсионер, до сих пор предпочитающий интернету и телевизору радио… Или младенец. И то глупые мамаши умудряются вести странички от имени чада, распространяя всему миру подробности своей жалкой жизни.

А тогда… Все решалось грубой силой. И у Давида за нее отвечал я.

Мое имя и репутация нагоняли страх на весь город. Сарафанное радио работало отлично. Но в отличие от своих «коллег» мне не доставляло удовольствия калечить не только тела, но и жизни людей. Я все прекрасно видел, осознавал, через себя пропуская это дерьмо. А изменить ничего не мог. Пока не мог. Молод был. Соплив.

Правда Давид не обижал. Платил с горкой. Мы с Савой сняли метры побольше. Теперь у каждого было по тачке. Друга не стал впутывать. Он уцепился в небольшом кооперативе и был на хорошем счету. Вел там дела, типа переговорщика. Балаболить он всегда умел на ура.

Не знаю, в какой момент все пошло по одному месту, когда именно я упустил рыжего из виду, но в один прекрасный день Давид сунул мне конверт с очередной фотографией должника. А открыв ее… Открыв ее, я увидел на фотокарточке лицо Савы.

* * *

16 лет назад

— Сколько?

Смотрю на Давида. Знает собака, прекрасно знает, чье лицо срисовано на фотографии.

— Много, Влад. Почти двести штук баксов.

Сжимаю губы… Много. Даже если мы все продадим, этого будет недостаточно.

Судорожно высчитываю все возможные исходы и комбинации.

Млять, Сава.

В груди бухает сердце.

Я знал, что он пристрастился к игровым. Но мне говорить правду избегал. Всю правду, твердя беспечно, что все в порядке.

Мрачно смотрю на фотокарточку.

— Он, кстати, сейчас у нас.

Внутри все сжимается.

У них… это плохо.

— Что меня не привлекли?

Недобро ухмыляется.

Как же меня бесит его самоуверенная физиономия… по которой я мечтаю однажды врезать. Гребаный ублюдок держит цепко на крючке, поэтому и вы*бывается, позволяя мной вертеть, как ему хочется.

Это финал. Нашим отношениям. Мне придется свалить. И от моих последующих шагов зависит, как удачно мне удастся все провернуть.

— Я могу его проведать?

Мыслей пока нет. Так, наметки. Черновые и слегка сырые.

— Конечно. Ребят возьми.

Сука…

— Пойду один, — настаиваю. Мне нужно остаться с Савой один на один.

Мы напряженно смотрим друг на друга, как на дуэли.

— Нет, — категорично обрывает.

И снова эта улыбка, бесящая, гнилая.

Значит, все было спланировано заранее. И меня просто подводят к черте.

Только вот зачем?

Киваю и молча выхожу из его кабинета, маленькой, неуютной комнатенки в старом, местами заброшенном заводе по переработке металла. Он еле-еле функционирует, едва держится на плаву. Но сейчас в стране все одними красками малевано. Да и Давид особо не заморачивается. Он только на бумаге директор… А так… Все знают, что ради бабла в подвалах этой рухляди работают черные души, в основном за еду и на последнем издыхании. Чтобы снабжать местные рынки паленым барахлом, с трудом косящим под модные бренды.

На выходе меня ожидают двое. Их лица мне хорошо знакомы. Не раз пересекались и даже единожды вели общие дела.

— Где? — спрашиваю.

Молча кивают и ведут по ржавым цехам.

Вдыхаю разгоряченный запах сырости и плесени.

Сейчас главное — не дать Саве здесь сдохнуть. А дальше… уверен, что варианты набросаются самостоятельно.

Возле небольшой каморки, бывшей жаровни, где давно не фурычит огромная печь, нас встречает Женек, бывший афганец, крупный мужик. Завидев меня, он не торопясь открывает ржавую дверь, гремя старой связкой ключей… Я делаю шаг внутрь… и останавливаюсь.

Суки.

Сава сидит на стуле привязанный… если бы не рыжая грива, я бы и не сразу распознал в истерзанном теле своего друга. Профессионально отмечаю работу кастета. Все лицо — кровавая масса. И паяльника — ожоги на груди, руках.

Внутри колыхает ярость. Но на лице ни один мускул не дрогнул. Они ждут моей реакции. Перебьются.

— Зачем так сильно? — говорю тихо, оборачиваясь к уродам.

В глаза мне не смотрят. И правильно делают. Я молод, но не дурак, что и для них приказ Давида как кость в горле.

— А языкастый больно. Вывел.

Ясно. До хруста сжимаю кулаки.

Языкастый это не то слово… Ладно. Есть у меня одна идея. Надеюсь, прокатит.

К Давиду возвращаюсь только после того, как убедился, что Саве ничего не угрожает. Сам обработал раны и дал антибиотик, смешивая с лошадиной дозой снотворного. Пусть спит и не мешает. Если все пройдет по моему сценарию, то друга отвезут на хату, где он окончательно залижет свои раны.

— Ну что, Влад. Что делать будешь?

Давид за металлическим столом да развешанными по всей стене плакатами с голыми бабами смотрится пошло… и как-то дешево. Особенно в своем классическом, знаю, что дорогом, костюме-тройке. Он тянется к скрипящему ящику в столе, достает сигару, деловито крутя ее между пальцами.

Насмотрелся американской х*ни, теперь косит под мафиози.

Тварь.

Жду, когда раскурит ее, распространяя по кабинету сладковатый дым.

Морщусь.

— Ах да, — с иронией произносит сквозь стиснутые губы с зажатой в них сигарой. — Ты же у нас за здоровьем следишь. Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет? — громко хохочет, открывая свои зубы с золотыми коронками.

— Я хочу выкупить долг рыжего.

Поднимает брови. Не ожидал, падаль?

Долго смотрит в упор. Гадает, что бы с меня поиметь. То, что не прогадает, знаю наверняка. Придумает такое, отчего потом полжизни отмываться буду. Но Саву нужно вытаскивать.

— Хорошо, Влад. Есть у меня одно к тебе дельце.

Сердце пропускает удар.

— То, что я тебе поручу, думаю, будет стоить тех денег, что задолжал твой друг. Еще и сверху дам.

— На хрен сверху. Ты отпустишь нас… обоих.

Снова смотрит, пуская мутные кольца.

— Наглец?

— Какой есть, — парирую.

— Посмотрим… — говорит расплывчато.

— Нет. Договор, иначе с места не сдвинусь.

Секунды превращаются в часы. Давид молчит, прокручивая в голове мои слова. Тяжело вздыхает, туша еще довольно большой окурок об темное от гари блюдце, и нехотя говорит, щуря свои карие глаза.

— По рукам.