Глава 19

Еще немного Влада…

Сижу в машине напротив небольшого дома. Богатого. Про такие говорят родовое гнездо.

Раньше я бы даже не задумывался, кто может жить в таком месте, больше похожем на музей, чем на жилое здание. А сейчас мрачно всматриваюсь в блестящие окна, изредка, как сейчас, задернутые толстыми гардинами, наблюдая за жизнью людей внутри.

На улице ранняя весна. Солнце поднимается лениво. Жду первых шевелений. Эти люди встают рано. Я до секунды разобрал их день, вторые сутки наблюдая за объектом. Обычно такие моменты поручал другим… но здесь приходится самому. Это только моя забота.

Мне нужно наверняка знать, когда именно выдвигаться с хозяином дома на беседу.

Я вполне мог встретить его возле работы. Как делал раньше, не желая вмешивать, по сути, в его просер близких и родных. Но здесь другая цель. Людям, что пришли к Давиду, нужен его дом.

В сотый раз перелистываю тоненькую папку, собранную на скорую руку прикормленным братвой ментом, который ради сытой жизни иногда подкидывал нужное чтиво.

Да уж. Биография, шершавыми пальцами перелистываю страницу назад, фиксируя в памяти его имя, фамилию и отчество, у Демидова Виктора Сергеевича, тысяча девятьсот шестьдесят первого года рождения, не богатая.

Ученый. Кандидат математических наук. Скучно, бесперспективно. Если бы за бугор уехал, и то было бы больше толку. А здесь… вариантов ноль.

Как и все в этой стране, кто пытается жить честно, он беден как церковная мышь. Семья еле-еле сводит концы с концами.

Не тем людям он перешел дорогу. Зря связался, надеясь на что? Что сможет упрямством прикрыть свою тощую задницу и просто переждать. Такие люди ни перед чем не останавливаются. И им пох*й на близких, родных… Я, так сказать, последняя инстанция, если не решу вопрос, значит, пойдут кардинальные меры.

Горько усмехаюсь.

У мужика точно от его книжек помутился разум. Или живет в своем идеальном мире, полагаясь на призрачные качества людей, которых у них и в помине не было. Из них эти качества сначала выбивали родители или воспитатели в детдомах. А потом свои же хорошо объясняли, на чем стоит мир. В наших кругах только слово имеет цену и тот, у кого цена выше и слово сильнее. А честь и достоинство мы давно похоронили, изничтожили, топя их в море крови.

Сжимаю челюсть. Ее сводит от злости и, что бесит больше всего, безвыходности.

Все дело в его недвижимости, доставшейся ему от влиятельных в Советском Союзе предков. Она ну очень нужна одному из бизнесменов, в кавычках, скрывающемуся под деловым слоем дорогой одежды бывалому авторитету.

Со всех сторон обложили. И я отступить не могу и тем более облажаться. На кону жизнь близкого мне человека… А до чужих… твердо внушаю себе, мне нет дела. Вот только когда смотрю на черно-белые фото, чувствую, как внутри разлагается душа. Сука… у меня под слоем мышц и несгибаемым характером корчится душа, когда вижу эти гребаные лица…

Семья. Настоящая. Не гнилая. Вот немного полноватая женщина, жена Демидова, училкой работает в школе, и двое детей. Сын шестнадцати лет, прыщавый парень, гулящий с местной шпаной. Немного хулиганят по местности. Но так, чисто для забавы, мы намного круче чудили.

И дочь, закрытая, нелюдимая девочка двенадцати лет. Худая. Несуразная. Из дома выходит редко. Даже в школу не ходит.

Болеет или что-то в этом роде. Обучают дома. Вижу, как сидит за учебниками в своей комнате. Долго и кропотливо. Ее окно как раз выходит на улицу, где в тени старого дерева затаился я, припарковав здесь свою машину.

Глубоко дышу. Надеваю на себя маску хладнокровия. Нельзя влезать в шкуры тех, кто для тебя всего лишь работа.

В этом и проблема, влез по самые яйца. А балакать с хозяином нужно дома. Таков уговор. Он обязан подписать договор, не привлекая к себе внимания случайных свидетелей.

Вчера, уже правда вечером, я успел забросить удочку и договориться с участковым врачом местной поликлиники связаться с матерью и под предлогом плохих анализов или другой какой-то херни вывести обеих, мать и дочь, из дома погулять. Часа мне будет достаточно.

Сын и так будет в школе. А вот профессор сегодня дома. Ему внезапно дали незапланированный отгул. Тоже подсобил, чтобы не волноваться, что с утра попрется на работу.

Вроде все идет по плану, но вот только в груди свербит.

От неправильности того, что придется сделать.

Лучше бы он был обычным игроманом или кредитным должником.

Черт. Тру усталые за ночь глаза.

Упрямство и стойкость главы поражает, но больше всего глупостью, чем смелостью. Так подставлять свою семью… я бы ради них землю грыз, кровью харкал… но не дал растерзать и без того их шаткое будущее. Теперь никто не предлагает ему деньги. Или другую жилплощадь. Все эти уговоры остались в прошлом. Теперь ему предстоит побираться по таким же до черноты обглоданным нашим временем родственникам в поисках хоть какого-нибудь угла.

Резко вздрагиваю и напрягаюсь, когда ровно в восемь часов, открыв массивную, добротную дверь, из дома выходят жена профессора и его дочь. Мать строго и как-то дергано поправляет шапку на дочери. На улице еще прохладно, особенно по утрам. И взяв ее за руку, направляется с ней вдоль длинной улицы.

Провожаю их взглядом до самого конца, пока их фигуры не исчезают за поворотом. Отлично. Ждем сына.

Стрелки часов на циферблате двигаются медленно. Внимательно слежу, жду, зная, что ровно в восемь пятнадцать выйдет парень.

Так и есть. Вон и его друзья подтягиваются, толкая друг друга и подначивая, своими голосами разгоняя дремоту вокруг.

Выходит, закидывая за спину тяжелый ранец.

Время пришло… можно идти… на все про все… у меня максимум сорок минут. Поэтому надо поторопиться…