Глава 7

Злата

Мое рваное дыхание слышно нам обоим. Особенно сейчас, когда глаза в глаза и нет возможности отодвинуться.

Его близость сбивает с толку. Я не могу нормально реагировать или думать. Мозг работает на износ, борясь с разбушевавшимися гормонами.

Я все понимаю. НЕ маленькая. Что никто со мной нянчиться не будет.

Ведь знала, куда влезаю и какие меры последуют, если попадусь.

Попалась.

Клетка захлопнулась. И теперь я внутри стальной коробки с голодным и крайне опасным хищником.

Пытаюсь вырвать из плена свой подбородок. Не дает. Держит, ожидая моего ответа.

А я не знаю, что сказать.

Зажмуриваю глаза. Вернее сжимаю их до черных мушек.

— Зря, — вибрирует где-то в районе лба его голос. Дыхание обжигает, пуская по мне предательскую дрожь.

Знаю.

Но пока не понимаю, как вести себя дальше.

— Посмотри на меня.

Отрицательно мотаю головой, кончиком языка смахивая с губы соленую влагу. Пальцы на подбородке дергаются. Еле заметно. Но я все равно чувствую.

— Я сказал посмотри, — хрипло, с нажимом требует. И я подчиняюсь, попадая в его омут. И не придумываю ничего лучше, как ответить на его взгляд, вкладывая в свой вызов и обманчивую смелость.

И сразу становится легче. Всего бояться — тактика изначально провальная. Так я хотя бы не буду выглядеть жалкой.

Принимает мой взгляд, чуть сузив глаза, и довольно хмыкает, словно наперед разгадывая мою изначально проигрышную тактику.

Ах вот оно что, приходит осознание. Это я в западне, в ловушке. Мокрая, полуобнажённая, трясусь рядом с ним. А он… он еще там, мыслями, за столом продолжает партию, начатую нами обоими.

Выпрямляю спину.

— Мне нечего вам сказать, — говорю твердо, немного пьянея от такой смелости. В голове словно взрывается атомная бомба. К горлу подкатывает внезапная тошнота.

— Пустите, — пищу, понимая, что справиться с рвотными позывами больше не в силах. Едва вижу его хмурое лицо, пятном шатающееся перед глазами. Как маятник часов.

Мне очень плохо.

Принимаю попытку встать.

Не дает, вдавливая меня в пол.

— Мне нужно, — отталкиваю и мчусь к белоснежному унитазу. Из горла лезет одна горечь. Я давно не ела и лишь пила воду.

Меня выворачивает наизнанку. Желудок режет сотней ножей.

Ничего не вижу вокруг себя, только ощущаю на своей голове чьи-то руки, бережно убирающие волосы за спину. Пытаюсь выставить руку, чтобы оградиться от него. Не хочу… боже, как же я не хочу, чтобы кто-нибудь видел меня в таком состоянии. Но мне даже в такой мелочи не дают права выбора.

Спазмы опустошают. Но быстро заканчиваются. Мне становится легче. Пытаюсь подняться. Но штормит так…

— Возьми, — подает мне полотенце. — Раковина там. Умойся.

И наконец оставляет одну.

В груди нарастает смятение. На слабых ногах встаю, хватаясь за стены. И стараясь не смотреть на себя в зеркало, включаю холодную воду, подставляя под ледяную струю свои ладони.

Вместе с водой в канализацию уходит и слабость.

Быстро ополоснув лицо, чувствую себя более чем сносно.

Оглядываюсь.

Черт.

Даже окон нет.

Ищу, что может помочь выбраться отсюда. И ничего не нахожу. Даже бритвенного станка нет. Только щетка, зубная паста и флакончики с разной мыльной лабудой.

Неужели он настолько предусмотрителен.

Ладно. Возможно, найду, чем себя прикрыть, пока он не вернулся.

Обхватываю себя за плечи в поисках халата или полотенца. Но кроме маленького огрызка, того самого полотенца для лица, что он заботливо подал, прежде чем уйти, здесь не вижу.

Но делать нечего.

Поднимаю его с пола. Обтираю мокрые волосы, неприятными сосульками свисающие по спине. Становится немного теплее. Уже не так яро стучу зубами и дрожу. И на этом спасибо. Наспех обтираю тело и обычный хлопчатобумажный комплект: лифчик и трусики. Хорошо, не нацепила на себя более откровенное. Отвоевала, так сказать, у себя право на это совсем обычное. Не люблю носить кружева. Как-то неудобно. Да и слова мамы в голове, что приличные и умные девочки такого не позволят на себя надеть, даже после ее смерти являются неким табу не только по поводу белья, но и на многие вещи.

— На…выпей, — вздрагиваю от голоса позади себя. Резко поворачиваюсь. И снова смотрит так, будто я не человек с душой и интеллектом. А вещь, кукла, да… его собственность, с которой приятно проводить время, но не более.

Перевернув вертикально маленькое полотенце, которое стало тяжелым от влаги, стараюсь укрыться, спрятаться от его тяжелого взгляда, прикрывая часть груди, оставляя открытыми лишь бедра да ноги.

Переступаю с ноги на ногу и ежусь, но не от холода, а от него.

Его фигура, заполняющая все пространство, довлеет надо мной. И дело скорее даже не в фигуре. А в энергетике. Темной, доминирующей. Хотя и горжусь собой, что под его взглядом стараюсь не тушеваться, а с показной неприязнью смотреть, всем своим видом показывая, что пить предложенную мне мутную жидкость не буду.

— Это поможет побороть тошноту.

Трясу головой. Ну уж нет.

Направляется ко мне. Я невольно делаю шаг назад и оступаюсь, с ужасом наблюдая, как Горький в одно мгновение сокращает эту смешную между нами дистанцию и подносит стакан к моим губам.

Упрямо сжимаю губы.

И все равно, что его взгляд метает черные молнии.

Стоим так несколько секунд.

Он ждет, буравя и продавливая. И я не сдаюсь, словно от этого зависит моя жизнь.

— Это всего лишь сорбент, ничего криминального.

— А вкололи мне тоже ничего криминального, — спрашиваю и ловлю его реакцию. Не нравится мое пояснение. Вот тебе, ликую внутри, когда вижу, как он слегка морщится, опуская при этом руку со стаканом.

— Пошли.

— Куда?

От его «пошли» мой боевой настрой быстро сдувается. Возвращается страх. Его острые лапки бегут по коже, оставляя за собой след колючих мурашек.

Он не отвечает, лишь поворачивается ко мне спиной и выходит из ванной, оставляя открытой дверь.

Стою. Жду. Пока пульс не придет в норму. Набравшись смелости, выхожу, уговаривая себя, что вечно в ванной сидеть не будешь.

Обычная спальня. Дорого обставленная. Но без излишеств. Огромная кровать, не заправленная, кстати. Шкаф, палас с высоким ворсом. Окно… выдыхаю, чувствуя, как надежда скребется в груди. Но рано радоваться. Потом, когда останусь одна, попробую сбежать. Меня же оставят одну?

Насупившись, смотрю на Горького, стоящего возле шкафа. Он резко стягивает с себя футболку. А у меня дыхание перехватывает. Боже. Нет. Пожалуйста. Насилия над собой я не выдержу. Как в замедленной съемке, слежу за его руками, расстегивающими пряжку на брюках. Внутри все покрывается льдом и сразу трещинами, разлетаясь на мелкие осколки.

— Зачем вы раздеваетесь, — дрожащим голосом спрашиваю и прикусываю язык, поняв, что уже произнесла это вслух.

Вскидывает голову, окидывая меня заинтересованным взглядом. Замирает на моем лице…

— Я, так же как и ты, слегка промок, если ты не заметила, — распрямляется в полный рост, оставаясь в одних боксерах. А я дышать забываю и отвернуться тоже, пока он, открыв шкаф, достает оттуда обычные джинсы и очередную темную футболку и не торопясь начинает одеваться. Не знаю, куда и смотреть. Утыкаюсь глазами в пол. Но мозг подло фиксирует все до малейших подробностей, качая меня в сторону безграничного стыда и любопытства. Он красивый мужчина. Вернее красиво сложенный. Длинные накачанные ноги, сильные бедра, мощная грудь.

Боже, краснею как школьница. Но и правда школьница. Голую грудь я видела разве что у брата да отца… на море мы ездили один раз. Мать считала такой вид отдыха ерундой, предпочитая таскать меня по музеям и выставкам.

А здесь совершенно посторонний мужчина. Да и сама стою в нижнем белье.

— Дайте мне одежду, — требую, запоздало понимая, что мои слова могли прозвучать излишне грубо.

Горький вроде не злится, лишь поправив футболку, натягивая ее на идеально прорисованный пресс, отвечает, не пряча своей темной ухмылки:

— Скажи свое настоящее имя.

Ну уж нет. Мне нельзя выдавать свою личность. Это основное правило, оговоренное с братом. Это моя гарантия. Гарантия того, что меня не свяжут с Андреем и тем более родителями.

Качаю головой. Вот теперь он злится. Вижу это по темным глазам, горящим предупреждающим об опасности огнем.

Надвигается на меня. Я пячусь, оглядываясь в поисках укрытия, назад.

— Ты же понимаешь, что я в любом случае узнаю твое имя с твоей помощью или без.

Ногами упираюсь в кровать. Идти больше некуда.

— Мне вот абсолютно плевать, что ты будешь здесь полуголая. Я бы даже сказал, меня это устраивает. Есть на что посмотреть, — многообещающе говорит и буквально сканирует меня взглядом. Маленькое полотенчико не дает никакой защиты. Я не знаю, что прятать… покрываясь вся алыми пятнами. Поднимаю вверх, когда оценивающе замирает на груди, или опускаю вниз, играя с ним, как иллюзионист, пытаясь спрятать кролика в дырявом цилиндре.

Как же стыдно.

— А это я возьму, — выхватывает из моих пальцев полотенце.

Вся дрожу, укрывая уже руками свое тело.

Смотрит. Оценивающе, не скрывая своей похоти, от которой меня бросает то в холод, то в жар.

— Поиграем снова? — вкрадчиво, понизив тон голоса, спрашивает. — Баш на баш…

— Спасибо, наигралась, — с вызовом отвечаю, высоко задирая подбородок. Гордость — это то единственное, что сейчас стеной стоит рядом со мной, не давая расплакаться перед врагом и позволить ему еще больше унизить.

— Ну как хочешь, — равнодушно пожимает плечами и отходит, вырывая из моей груди вздох облегчения. Все-таки какая у человека мощная аура. Всегда казалось, что отец несгибаем, своим умом, волей… но здесь.

— Поступим с тобой так. Твое существование здесь полностью зависит от тебя. Я авансом тебе позволил находиться в своей, между прочим, комнате. В тепле и под крышей. Хотя подвал куда более подходящее место для несговорчивых девочек. Это единственное послабление и, так сказать, извинения за то, что я не сдержал слово и не дал тебе уйти. А остальное нужно заслужить. Я в любом случае нарою о тебе информацию. Но если я это сделаю сам, то участь твоя незавидна. Уж поверь, с фантазией у меня все в порядке.

Но ты можешь помочь — начать говорить. За каждую, даже крупицу правды будешь получать послабления. В виде еды, воды например…

— Я не собачка, чтобы меня дрессировать…

— Не сказал бы. Ты в моем доме, дом хорошо охраняем. Если я захочу, чтобы ты тявкала, поверь, ты будешь это делать.

Мразь, ругаю его про себя. Ублюдок, краснею от своих же слов. Ни одного лишнего слова, а я вся трясусь. Потому что понимаю, что он говорит правду.

Но не хочу, нет, не могу даже имени своего сказать. Придется терпеть. Или срочно придумывать, как отсюда бежать. Точно. Мне нужен план.

— Ну так что?

Отрицательно качаю головой. Он разводит руками, поджимая губы.

— Твоя воля, Анн-ааа.

Резко разворачивается и выходит из комнаты, запирая дверь на ключ. Я слышу звук поворачивающегося в замке ключа и только теперь осознаю, куда я попала. Так захлопывается дверь в клетке. Громко и безжалостно. Боженьки. Как же мне отсюда выбраться?