Глава 30

Пока поместье мирно спало, замкнувшись в комнате, я методично сжигала дневники Анны в камине. Смотрела, как жадно огонь пожирает страницы истории и вспоминала реакцию Элоизы, когда я завела мать в дом. Неприязнь к Фредерике читалась в каждом ее взгляде и жесте, но словесно она сдержалась. Только после совместного позднего ужина подошла ко мне и высказала подозрения. Элоиза считает, что леди Бошан с Кейденом объединились и задумали диверсию. Не поверила она в раскаяние матери Анны. Да я и сама пребывала в сомнениях, поэтому приказала Чарльзу беспрестанно следить за Фредерикой и докладывать мне о любых странностях. Комнату ей выделили гостевую, на первом этаже дома. Мы же с Офелией остались на ночь в мастерской.

Когда я скормила пламени последний листочек прошлого графини Бошан, то отправилась спать, совершенно выбившись из сил. А ранним утром в мое окно постучало говорящее письмо. Рилан объявил проверку на отцовство, и мне в срочном порядке надо было выехать в суд. Под защитой Сесилии, мы с малышкой отправились в здание суда. Всю дорогу дочка хныкала, а я тряслась от страха, не представляя, каким окажется результат проверки. Будто во сне я передавала дочь магам, стояла за дверью, в тягостном ожидании, а потом приняла Офелию обратно и вернулась в поместье. Теперь оставалось только ждать, что скажет Рилан.

Будто зомби я бестолково ходила по мастерской, переставляя посуду из угла в угол. Работа никак не клеилась, поэтому я вскоре махнула на нее рукой, взяла с собой Фредерику и отправилась в лавку. Всю дорогу мать на удивление молчала. Это и к лучшему, не готова я была к долгим разговорам. Шла по рынку на негнущихся ногах. А потом вдруг застыла в нескольких метрах от лавки. Сердце в страхе ухнуло в пятки. Люди толпились, ахали и охали, а мужчины в форме правоохранителей отгоняли зевак от выгоревшей дотла вывески.

– Какой кошмар! – схватилась Фредерика за голову и кинулась вперед, а я так и осталась стоять на месте.

Случилась то, чего я так боялась! Мою хрустальную лавку сожгли! И не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, чьих это рук дело! В моменте на меня будто ушат ледяной воды вылили. Побежала, растолкала толпу и почти ворвалась в тлеющее помещение, но меня оттянул мужчина.

– Куда?! – грубо гаркнул.

– Это моя лавка! Я хозяйка! – попыталась вырваться и увидела рыдающую продавщицу, лицо которой было измазано черной копотью.

– Я хотела потушить, леди Бошан! Не смогла! Я пришла, а она уже горела!

– О! Вы то мне и нужны! – подошел ко мне второй жандарм. – Пройдемте, напишите заявление. Подсчитаем убытки и будем разбираться в причинах возгорания, – потянул он меня за локоть в сторону.

Под пересуды и косые взгляды людей я пошла следом за мужчиной, не живая, не мертвая. Меня будто снова парализовало. А когда оказалась в стенах служебной кабинки, меня прорвало от осознания, что все, к чему я шла, сгорело в один день! Не осталось у меня денег ни на восстановление лавки, ни на аренду новой! Это крах!

Разрыдавшись, прижалась к стене и закрыла лицо руками.

– Леди, ну что вы так убиваетесь? Никто не пострадал. Мы обязательно разберемся. Если поджег, то найдем преступника и будем судить по всей строгости закона.

Задолбетесь искать! – хотелось закричать.

– Это сделал мой муж Кейдн Бошан! Возможно, не своими руками. Но это точно он! – вырвалось потоком боли.

– Вы хотите обвинить своего супруга? – поползли его брови на лоб от удивления.

– Да! Хочу!

Оторвавшись от стены, воинственно села за стол, подтащила к себе листок и чернильницу. Со всей внутренней злостью начала писать заявление, в котором указала свои подозрения и перечислила утраченное имущество.

Жандарм потом еще долго задавал мне бессмысленные вопросы, а мое терпение лопалось. Хотелось разорвать Кейдена собственными руками! Ей богу, попадись он мне сейчас на пути…

Разъяренной фурией я выбежала на улицу и первым делом столкнулась с матерью. Память тут же подбросила картину того, как я расставляла по полкам посуду и слушала разговор Элоизы с продавщицей. Они тогда обсуждали визит Кейдена с какой-то женщиной. Они еще вазу купили и ушли. Так что мешало этому гаду подложить какой-нибудь взрывной амулет в мою лавку?

Фредерика!

Она была с ним и что-то знает! А может, она и причастна к пожару?! Гадкая и подлая женщина, которая продала монстру родное единственное дитя! Да как я даже мысль могла допустить о ее раскаянии?!

Меня накрыло такой всепоглощающей злостью, что едва с кулаками на мать не набросилась.

– Ты! Это ты с ним приходила в лавку! Признавайся! Что вы сделали?! – накинулась на нее с обвинениями и столкнулась с тупым взглядом косули.

– Я… я… не знаю. Он купил. Я же не знала, – начала она заикаться от страха, вжалась в плечи и захлопала глазами.

– Не смей больше переступать порог моего дома! У меня больше нет матери! – выкрикнула в сердцах и побежала к выходу из рынка, оставив Фредерику одну на пепелище моего детища.

Не помню, как добралась до поместья. Ворвалась в калитку со слезами на глазах, промчалась мимо ошарашенной Элоизы и забежала в гостевую комнату. С ненавистью начала заталкивать вещи матери в чемоданы и выкидывать их в холл.

– Аннушка, что случилось, милая? – кружила рядом сиделка, а я бесновалась от злости.

– Пусть катится к чертям! К зятьку любимому! Пусть зад ему лижет, гадина! – кричала я так, что всполошилась даже нянечка.

Я схватилась за амулет и вызвала Чарльза.

– Никогда! Слышишь?! Никогда не впускай эту женщину в мой дом! – промчалась мимо призрака и потащила за собой чемоданы. Один за другим выкидывала на улицу за калитку.

– Да что же это? Аннушка?

– Они сожгли ее! Сожгли мою лавку!!! – хлопнула со всей дури воротиной и побежала в мастерскую. Закрылась внутри на ключ и ощутила, как горячими дорожками слезы текут по щекам.

– Давай я чаю заварю, милая? Расскажи толком, – стучала в дверь Элоиза, а я в отчаянии смахнула бокал со стола, и он разлетелся вдребезги по полу. Упала на колени и склонилась над осколками, начала судорожно собирать их в ладонь. Порезалась. Кровь хлынула из пальца и эта боль немного отрезвила.

– Завари, пожалуйста, – простонала в ответ, наблюдая за тем, как ручеек крови стекает каплями с локтя прямо на подол платья.

А я, дура, пожалела мать Анны! Поверила в ее искренность, не бросила одну на улице.

Доброта хуже воровства! Уж меня-то никто не пожалел!

Вот и все! Я осталась без средств к существованию. Если Офелия дочь этого ублюдка, он заберет ее у меня!