Глава 11. Мирослава

Я боялась этого. Не секса. Того, что он снова станет мне безумно близок, проникнет под кожу. Того, что я снова не смогу без него жуть. Того, что без него будет больно даже дышать. Ваня выскальзывает из меня, приподнимается, застегивает брюки и сажает меня себе на колени как маленькую девочку. Я чувствую себя вновь такой его. И ничто уже это чувство не разрушит. Я не понимаю, чего хочу. Хочу молчать и просто смотреть на него. Смотреть не моргая, чтоб не спугнуть момент. И хочу говорить обо всем, хочу обсуждать самые неудобные и страшные темы, чтоб у меня не осталось поводов демонизировать его, в чем-то подозревая. Я не знаю последних слов своего отца. Так странно, что именно сейчас я спрашиваю Ваню о них. Хотя… Я никогда не заводила этот разговор, чтоб не напоминать лишний раз о той аварии, после которой он стал таким…еще более холодным. А потом случился тот день в офисе, и мы разошлись, казалось бы, навсегда. Я перестала быть чьей-то маленькой девочкой, сначала потеряв отца, а потом – мужа, которого обожала. – Я бы хотел сказать, что мы просто спокойно общались о всякой фигне, типа погоды, – Ваня находит мою руку, переплетает наши пальцы, словно ищет отчаянно поддержки. – Но… – замолкает, чуть усмехается. – …мы ругались, Слав, как и практически всегда, когда тебя не было рядом. Твой отец, он…ладно, не будем о покойниках плохо… Я всегда была папиной принцессой, но, когда появился Ваня, наши с ним отношения начали портиться. Меня безумно ранило, что папа не принимает моего мужа, считает его не очень хорошим человеком, нечестным, недостойным меня. Так это забавно было слышать – это, скорее, я до Вани не дотягивала. Почти два года я боялась оставить своих любимых мужчин наедине – они сразу начинали спорить, споры переходили в ругань и чуть ли не в рукоприкладство. И как правило, папа задирал Ваню, а тот прятался за своим саркастичным тоном, и папа бесился еще больше… Я горела между двух огней, а потом случилась та жуткая авария. Папа умер, Ваня провел неделю в реанимации. Когда прошли похороны, и мужа выписали домой, мне стало казаться, что все наладится, что мы это переживем, но у мамы не выдержало сердце. Она умерла на моих руках. Когда я потеряла обоих родителей, он стал необходим мне как воздух, еще сильнее, чем раньше, хотя куда уж сильнее? А Ваня…Он стал каким-то отчужденным. Иногда позволял мне к себе приблизиться, опалял своей любовью, а потом вновь уходил в свою раковину. Я решила, что нам нужен ребенок, чтобы заполнить пустоту, чтобы все склеить. Ребенок-пластырь… Неправильно, да. Но мне казалось, что как только мне удастся забеременеть, все наладится как по волшебству. Не наладилось. – Из-за чего вы ругались? – спрашиваю, практически зная ответ. – Из-за тебя, – усмехается он, целует меня в лоб. – Плебей-выскочка был недостоин его девочки. – Я никогда его в этом не поддерживала, Вань, – мне так стыдно перед ним даже сейчас. – Мне так хотелось, чтобы между тобой и папой все наладилось. Я столько раз просила его прекратить. – Может, он был и прав, – прижимает меня к себе все крепче. – Я накосячил, Слав, очень сильно проштрафился. – Ты был моей единственной семьей, – я наполняю легкие его ароматом. Мне так хорошо, и так больно одновременно. – Я отнял у тебя другую семью. Я врезался в тот отбойник, а потом мама твоя умерла, потому что папы не стало. Я веду пальцем по уродливому шраму, который тянется от его правого запястья и почти до локтя. Я не была на папиных похоронах, потому что сутками сидела у его койки в больнице. Все померкло, ничего не имело больше смысла – лишь бы он выжил. – Ты не виноват, – поднимаю на него глаза, касаюсь губами скулы. – На дорогах был ад, кто угодно бы мог не справиться с управлением. – Я не кто угодно, – устало проводит ладонью по лицу. – Я за рулем с пятнадцати, я прошел курсы экстремального вождения. Это произошло так быстро. Секунда, и машину уже так кружит так, что невозможно хоть как-то затормозиться. – Не надо… – умоляю его остановиться. – Я никогда тебя не винила. Никогда… – Я бы тебя понял, Слав… – горячо дышит в мое плечо. – Прости. Прости меня за все, что я сделал. – Я простила, – сглатываю ком, который распирает горло колючим ежиком. – Знаешь, в какой момент простила? – Нет, – глухо отвечает он, не отстраняясь от меня, наоборот – хватается за меня, гладит по спине своими большими ладонями. – Когда мне выложили Сашеньку на живот, – всхлипываю я. – Это был самый счастливый момент в моей жизни, и случился он благодаря тебе. Твой сын. Твое продолжение. Частичка тебя, которую никто никогда у меня не отнимет. Я так думала… – Спасибо, Слав, что не избавилась от моего ребенка после всего, что я сделал. – Как я могла? – его слова так удивительны для меня. Я бы никогда не убила своего ребенка, и тем более от него, такого любимого несмотря ни на что. – У меня даже в том чертовом лифте не было таких мыслей. – Ты всегда была против того, чтоб называть детей в честь умерших, – Ванины челюсти так напряжены, что скулы кажутся идеально острыми. – И назвала сына в честь моего отца. Не своего. – Я не знаю, – пожимаю плечами. – Я хотела назвать Артёмом. А потом вдруг поняла, что он никакой не Тёма, а Саша. И ты хотел, ты говорил об этом, и это было так естественно для меня, даже когда тебя уже не было с нами. – Спасибо тебе, Слав, – он обнимает мои скулы пальцами, вздергивает лицо и целует. Так нежно, что сердце обрушивается куда-то в желудок, и хочется плакать от счастья. – Спасибо тебе… Пообещай, что не сбежишь от меня снова…Пообещай мне. Я сдохну без тебя. Не смогу второй раз отпустить. – Обещаю, – шепчу я между поцелуями. – Давай у нас просто все будет хорошо, когда мы вернем Сашеньку. – Давай, – соглашается он, и я подскакиваю от вибрации телефона в кармане его брюк. Ваня достает девайс, смотрит на экран. – Слав, я сейчас. Все хорошо, просто нужно поговорить по делу. Я сейчас. Он встает и идет с телефоном наверх, а мне друг становится зябко и плохо. Он не рассказывает мне ничего о том, как идут поиски Саши, и это пугает. Короткая вибрация – на мой телефон пришло сообщение. Открываю его: «Вернулась?) А он все еще с ней. У них семья, а для тебя он устроил спектакль».