Глава 19. Мирослава

Я буквально спасаюсь от него бегством. Заскакиваю к себе в спальню, чтоб надеть халат – не идти же к ребенку в этом развратном наряде, который я надела, чтоб как-то все исправить. Глупая дура. Ничего уже не исправить. Ничего… И так больно это осознавать. – Слав, – его голос за спиной, и в нем отдается моя боль. Оборачиваюсь – стоит на пороге, мокрый, с полотенцем, обмотанном вокруг бедер. Смотрит на меня, на скулах ходят желваки, лицо напряжено. – Что? – спрашиваю беспомощно. – Что ты хочешь? Ноги подкашиваются, словно из позвоночника резко выдернули стальную спицу, которая все время поисков и возвращения Сашеньки домой держала меня в вертикальном положении. Оседаю на пол у кровати как сломанная кукла, подбородок падает и упирается в коленки, которые я притянула к себе, плечи сжимаются в комок. – Я так надеялась, что ты появишься, что хотя бы попытаешься мне все объяснить… – монотонно, словно и не для него, а для себя. Да, наверное, для себя. – И ты появился, когда я уже отчаялась и перестала ждать. И от тебя все так же веет этим диким холодом, который, я сейчас понимаю, похуже измены будет. Я научилась жить ради ребенка. Думала, когда ты его мне вернешь, тоже вернусь к этому. А не могу… Не могу. Он опять есть в моей жизни, и я понимаю, что никуда от Вани не деться уже, не укрыться, не выстроить между нами хоть какую-то стену. Вот только… Невозможно больно быть рядом с ним, и битые стекла – быть без него. Он молча подходит, опускается медленно на пол рядом со мной, обнимает за плечи и прижимает к своему горячему, мокрому телу. Меня прорывает. Я утыкаюсь в него, тяну носом Ванин аромат и реву громко и некрасиво. Так безутешно плачут дети. Вот только у них катастрофы маленькие, так легко решаемые взрослыми, а моя – атомная, неразрешимая, трагичная. И так себя жалко, хоть и эгоистично. Молчит. Крепче сжимает мои судорожно вздрагивающие плечи, целует в макушку. И это так правильно. Наконец, Ваня просто рядом, не отпирается, не защищается, не режет своим фирменным сарказмом, не уходит. – Прости, – наконец, проговаривает, и одно это слово заполняет собой всю комнату. – Я бы хотел рассказать тебе о своем благородстве, соврать, что ты неправильно все поняла, надумала, накрутила, но нет. Слезы высыхают, стягивая кожу под глазами зудящей корочкой. Я хватаюсь за него, висну, словно в теле вообще не осталось костей. – Ты влюбился в нее? – для меня это все еще имеет значение. Да, имеет. – Нет, Слав, нет… Не влюблен, – он тяжело вздыхает, отпускает меня, а я рефлекторно отодвигаюсь от него. Все верно. Не обсуждают любовниц, тесно обнявшись. – Тогда что? – смотрю на него краем глаза. Ваня без защиты. И плечи так же ссутулены, как мои. – Я слабый, Слав, а всегда хотел быть для тебя сильным, лучшим, достойным. – Я не понимаю, о чем ты, – тяжело сглатываю колючий ком, который стоит в горле. Он был для меня самым сильным, самым лучшим. Я им восхищалась, он даже папу вытеснил с пьедестала моих кумиров. – Когда мы встретились, я понял, что такой девушке нужно соответствовать. Ты всегда была лучше меня. Я это понял в первые пару минут, когда вперся в тот танцевальный зал по ошибке. Ты занималась с малыми вся в лучах солнца. Я помню эти солнечные следы на паркете и твои глаза, тоже в полоске этого света. А потом была эта эйфория, которая прихлопнулась, стоило мне познакомиться с твоими родителями. С твоим отцом, в частности. Меня это ударило под дых, но ваш семейный бизнес трещал по швам, и мне казалось, вот он шанс показать, что я не Иван-дурак, каким меня считал твой отец, а тот самый Иван-царевич, достойный его умницы-красавицы. – Что за глупости? – смотрю на него в полном непонимании. – При чем тут мой папа? Я же тебя боготворила, я вся была твоя, я никогда не слушала ничего про тебя. Ты не видел этого? Не чувствовал? Почему мнение моего папы было важнее, чем мои чувства? – Это важно, Слав, мне было важно. Без этого я не чувствовал себя достойным тебя. Мне нужно было стать еще сильнее, еще лучше, и я мог добиться всего этого в бизнесе. Но в то время мне очень мешал один человек, конкурент… Я пытался договориться, но… – Что ты сделал? – внутри меня все леденеет. Руки трясутся. Годы назад, когда я практически молилась на него, меня бы ничего не испугало. Но сейчас… Он для меня уже не обожаемый идол. И мне страшно услышать нечто такое, что совсем уничтожит отголоски моего восхищения им, заставит вконец разочароваться. – Я его обанкротил, очень жестко, – говорит не мне, глядя в стенку. – Мне нужно было уладить все до новогодних праздников. После мы с тобой улетели на Бали. – Вань, как с этим связано то, что было в кабинете? – спрашиваю, пытаясь переварить эту информацию. – Связано, Слав, – усмехается он. – Чувство вины – это та еще сука. И когда к нему примешивается дикий страх потерять самого дорогого в жизни человека, ты идешь на совершенно абсурдные поступки. Я прислушиваюсь к себе. Копаю глубоко, пытаясь понять, что чувствую к нему. Его поступок не кажется мне чудовищным – мой папа тоже не был в бизнесе ангелом, меня задевает, что он не рассказал мне ничего даже после. – Ваня, я…– на полуслове меня прерывает телефонный звонок. Тянусь к смартфону. Номер незнакомый. – Да, – отвечаю. – Рябинина Мирослава Анатольевна? – вопрос строгим голосом без всякого приветствия. – Да, – отвечаю, поймав на себе встревоженный Ванин взгляд. – Меня зовут Валерий Викторович Агеев, я следователь по делу Ульяны Владимировны Малаховой. Когда вы последний раз видели Сорина Ивана Александровича, вашего бывшего мужа? – Какому делу? – выдыхаю я, чувствуя, как из-под меня уходит пол. – Уголовному делу по факту обнаружения трупа Малаховой с признаками насильственной смерти. Я сбежала от садиста, который держал меня в плену, наткнулась на хорошего парня, который представился полицейским и увез в меня участок. Я думала, он поможет, но новый знакомый оказался еще худшим мучителем, чем тот, от которого я сбежала: он позвал еще одного мента, и они провели “допрос”, который я не забуду никогда, но это еще только начало.