Глава 20. Ваня

6 лет назад Передо мной сидит брюнетка с коротким каре и ярко-красными губами, очень молодая, даже юная. Кошусь в ее анкету: двадцать лет. Сидит очень расслабленно, словно малолетка, пришедшая в кино, трет пальцами шею, то пристально рассматривает меня, то упирается взглядов в пол, разыгрывая из себя скромницу. Я действительно ищу себе хорошего референта, а не девочку для полуденных утех. Непонятно, как ее вообще занесло в мой офис. Так, образование. Блуждаю взглядом по скупым строчкам анкеты: вышибли из Гнесинки. Впрочем, в таком возрасте едва ли у нее, вообще, могло быть хоть какое-то экономическое образование. – Боюсь, вы нам не подходите, – ищу ее имя в строчках, – Снежана. – Я вас очень прошу, – вдруг всхлипывает она, кривит лицо как ребенок, готовый разреветься: темные бровки домиком, нижняя губа капризно выпячена, – Иван Александрович, мне работа нужна. Меня отчислили, потому что платить было нечем за учебу, а я восстановиться хочу. Прошу вас… – Мне жаль, – поднимаюсь на ноги, чтоб дать ей понять, что она ошиблась офисом, и я не гожусь на роль того, кому нужна секретарша, чтобы варить кофе и член полировать, – но у вас нет достаточной квалификации и профильного образования для данной должности. Простите, у меня совещание через пять минут, всего хорошего. – Прошу вас, Иван Александрович, подскакивает как на пружинах, бросается мне наперерез. Я к вам пришла, потому что вы знали моего папу. Начинаю злиться. Что это за цирк, вообще? Пытаюсь отодвинуть ее со своего пути. – Возможно, но это ни на что не влияет, – цежу сквозь зубы. – Папа умер полгода назад, – вдруг проговаривает она дрожащим голосом, и меня стопорит. – Помните его? Максимов Эдуард Генрихович. Говорят, я похожа на него. Папина дочка, да. – Помню, – проговариваю, чувствуя, что меня мутит. – Мы не то чтоб были друзьями. Не ожидал я, что мужик даст такую слабину и вздернется в собственном доме. Да, вина моя – косвенная, но она есть, и меня это гложет, а тут она. Можно, конечно, морду тяпкой и выставить ее за дверь, но… Мне почему-то представляется моя Слава. Она ведь не сильно старше. На сколько? На три года. Если бы ее папаша так сделал, и меня бы рядом не было, Слава в такой же жопе оказалась бы. Пошла бы по рукам, стала тереться всеми местами о мужские колени. – Я знаю, он был ваш конкурент, – сбито, не глядя на меня. – Но мне больше не к кому идти. Мне даже жить негде. Они все конфисковали. Мне очень нужно, прошу вас. Я всему научусь. Хорошо, не секретаршей, буду полы мыть. Внезапно она падает передо мной на колени, хватется за брючины, рыдает, смотря на меня снизу-вверх. – Встань! – Я в каком-то шоке наклоняюсь к ней, хватаю за предплечья, поднимаю рывком на ноги. – Не надо так. – Простите! – всхлипывает, вытирая покрасневший нос тыльной стороной ладони. – Помогите мне, пожалуйста, Ванечка Александрович. Она хватается за меня так отчаянно, что трещит ткань пиджака, а мне становится совсем тошно от происходящего. – Послушай меня, – встряхиваю ее, пытаясь привести в чувство. – Я беру тебя на работу. Мой текущий референт, Светлана, всему тебя научит, завтра первый рабочий день, поняла? – Спасибо вам, – взвизгивает она, вдруг расплывшись в широкой лучезарной улыбке. Бросается мне на шею, виснет так, словно мы давно знакомы. – Вы не пожалеете. Пожалею. Конечно, я пожалею – благими намерениями вымощена дорога в ад. Сейчас Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, и как в фильме ужасов зрачки Славы расширяются. – Ничего не понимаю, – бормочет, прикрывает рукой рот. – Какое еще тело? Кто она такая? До меня доносятся клочки реплик на том конце провода. Понимаю, что это мент или следак, и ищет он меня. Что-то связанное с самоубийством Максимова? Эльдарчик сумел подгадить? – Слава, дай сюда, – почти вырываю из ее рук телефон. – Это Иван Сорин, – представляюсь, чеканя слова. – Кто вы и что вам нужно от моей жены? – От вашей жены ничего, – вмиг взвивается мужик. – Агеев Валерий Викторович, следователь по делу Малаховой Ульяны Владимировны. Знакома вам такая? Этот вопрос бьет под дых. При чем тут Уля? Мы не виделись уже год, но расстались, как говорится, полюбовно. – Да, это моя… – замолкаю, морщусь, смотрю на Славу, которая блуждает по моему лицу сосредоточенным, встревоженным взглядом, – … сожительница, у нас общий ребенок, но она написала отказную. Что с ней? – Найдена мертвой, – спокойно отвечает Агеев. – Со следами насильственной смерти. Задушена проводом от стиральной машинки, и эта самая машинка сброшена на тело. – Когда это случилось? – Слава начинает трястись, зажимает рот ладонями. Все слышала? – Это не телефонный разговор, Иван Александрович, – тут же обрубает разговор. – Когда сможете явиться на… – прочищает горло, – …беседу? Допрос. Он хотел сказать “допрос”. Бывшие бойфренды, сожители и мужья – первые подозреваемые в таких делах, но мне плевать, что себе думает этот Агеев, который представляется мне уставшим от жизни, стремительно лысеющим мужиком средних лет. Меня пугает взгляд Славы. – Хоть завтра, – бросаю холодно. – Куда мне явиться? Мне скрывать нечего. – Хорошо, – буркает мужик, диктует мне адрес, номер кабинета, свои контакты, но я не слушаю. Тыкаю не глядя отбой, кладу телефон на пол между нами, тянусь к ней, но Слава сознательно или инстинктивно дергается, отодвинувшись от меня. – Кто такая эта Ульяна? – спрашивает, и я физически чувствую, как ей сложно сейчас сдержать истерику. – Мать Ани, – поясняю я. – Слав, я пока еще ничего толком не знаю, но разберусь. Не думай о плохом, хорошо? – О каком плохом, Вань? – спрашивает, всматриваясь в мои глаза. – Ты о чем? Что ты сделал? – Ничего, Слав, – я подползаю к ней, беру за руку, тяну ее к губам. – Я ничего не сделал. Ты что? Ты же меня знаешь… Мне вдруг становится страшно, что она мне не поверит. Я таких дров наломал, мы столько лет провели не вместе. Меня пугает до усрачки, что стал для нее чужим. Что она просто уже не понимает, кто перед ней. А Слава мне так нужна сейчас. Как никогда нужна. – Кто ее убил, Вань? – спрашивает неожиданно. – Кто? – Да не знаю я, Слав, – издаю нервный смешок. – Если бы знал, сам бы нашел и вздернул. Мы с ней долгое время не виделись. Она приезжала к дочери, но мы не пересекались. Чужие люди, Слав. Не думай обо мне так. Я не очень хороший человек, но я не стал бы убивать мать моего ребенка, хоть это был и разовый перепих. Да и зачем мне это? – Вань, – вдруг кидается ко мне и обнимает. Я чувствую, как она дрожит, – я не думаю о тебе так. Я тебя очень прошу, давай все это разгребем, давай научимся снова быть вместе. – Ты очень мне нужна, любимая, – бормочу как в бреду, как в горячке, сжимаю ее в объятьях так сильно, что страшно сломать. – Ты меня прости. Я все сделаю. Все. – Люблю тебя, – шепчет так же горячо, выдыхая нашу общую боль. – Я так и не смогла разучиться тебя любить. Я целую ее жадно так, словно от этого зависит моя жизнь. А впрочем, так и есть. Без нее сдохну.