Глава 26. Ваня

Телефон в кармане сводит с ума своими дергающими вибрациями. Или, наоборот, не дает окончательно свихнуться. Уж и не знаю. Одно точно: без этих дерганий я бы давно потерял счет времени и полностью ушел в ее горе. В нашем горе. Слава не спит. Судорожно всхлипывает, смотрит в стену, не гонит, но старается отстраниться. Единственная женщина, которую я когда-либо любил, которую я люблю, беременна от другого. ОТ ДРУГОГО. Это плавит мне мозг, выжигает вены. Я говорю ей правильные вещи (хочется верить, что нашел правильные слова, но походу – нет), но на самом деле я ору внутри себя: избавься от этого и давай сделаем вид, что не было такого. Она моя, да. Моя при любом раскладе. Вот только… С одной стороны, я не хочу быть скотиной, которая толкает ее на аборт, с другой, не знаю, как принять его, если решит оставить. Сильным нужно быть, ага. Для нее сильным, но я не могу больше находиться в этой палате. Мне нечего будет ей дать, если я хоть немного не подышу. – Слав, – сжимаю ее руку, уже чувствую вину, – я выйду покурить. Тебе что-нибудь принести? Не знаю, может, что хочешь… – Нет, – отзывается бесцветно, не смотрит на меня, не оборачивается. – Иди. – Я сейчас вернусь, – встаю, но не убираю руку с ее бедра. Безумие какое-то. Хочу бежать подальше отсюда и дико страшно ее оставить. – Стой, – резко садится, хватает меня за руку и начинает плакать, капая слезами на белые простыни, на которых сразу расплываются сероватые пятна. Не знаю, почему я смотрю на эти пятна, а не в ее глаза. Не могу… – Вань, прошу тебя, заставь их сделать мне аборт. Ты же можешь. Я знаю, что ты все можешь. Нихера я не могу. Нихера! Смотрю на нее беспомощно и не знаю, что сказать. Приму любое решение. Я так сказал, да. Вот только действительно ли это ее решение, а не импульсивный порыв, о котором она пожалеет. – Слав, – накрываю ее руку своей ладонью, – я вернусь, и мы поговорим еще. Я все сделаю, если ты так хочешь. Только я не хочу, чтоб ты пожалела о таком решении. – Не пожалею, – проговаривает упрямо, а глаза вдруг резко просыхают. Смотрит на меня с таким укором, губы жестко поджаты. – У меня есть сын, мне не нужно этого,пусть хоть все вырежут, только избавят меня от этого, – снова всхлипывает и вся обмякает. – Все будет хорошо, – выдаю тупое, картонное, и чтоб был хоть какой-то вес у этой херни, обнимаю ее за плечи. – Я сейчас вернусь, и мы все решим. Все будет так, как ты хочешь и как решишь. – Обещай, что поможешь, – цепляется за меня до треска ткани. – Ваня… – Обещаю, – тут же соглашаюсь, глажу ее по влажной спине. – Успокойся, не надо тебе сейчас нервничать. Ты верно, Слава, сказала, у тебя есть сын, ему нужна здоровая мама. Если хочешь этого, то будет так, но надо, чтобы это было максимально безопасно для тебя. Я знаю, что сейчас это звучит дико, но пройдет время, и мы захотим еще детей, чтоб нашим двум не скучно было. Дико, м-да. Мне и самому это дико, но я сейчас все что угодно готов сказать, лишь бы ее прекратило трясти. – Я так жалею, что сделал все это, – всхлипывает, уткнувшись мне в плечо. – Так хочу вернуться в тот день, в тот лифт, и все исправить. Как ребенок. Моя Слава. Моя самая любимая девочка. Сейчас, вероятно, думает обо мне максимально гадко: уйду, прогоню, испытываю омерзение. Ничего подобного. Мне ее безмерно жаль, и безмерно херово от своего бессилия – не могу я стереть все то, что сам же и нагородил. Потому мне и нужна хотя бы пятиминутная пауза, чтоб выдохнуть, чтоб не рассыпаться самому и поддержать ее. – Не надо, – целую ее в макушку. – Не надо жалеть. Пустое это. Все живы, все вместе, все наладится. Да, мы над этим не посмеемся спустя года, но оно затрется. Давай я позову доктора, тебе дадут успокоительное, ты поспишь, а когда проснешься, я все решу. – Ваня, я так устала, – беспомощно, и столько боли в ее голосе. – Ты же будешь со мной? – Конечно, – чуть сжимаю ее пальцы. – Я всегда теперь буду с тобой и с сыном, что бы ни случилось, – подношу ее руку к губам, целую. – Все хорошо, малыш. Я сейчас вернусь. – Осторожно укладываю ее на подушку, накрываю одеялом, вновь целую в лоб и выхожу из палаты. Выскакиваю в коридор, пытаюсь продышаться, но легкие будто слиплись. Бегу прочь из этой больницы, выхожу с черного хода и просто начинаю лупить кулаком по стене. Бью, пока не начинает сыпаться штукатурка, пока костяшки не разбиваются в мясо. Боль – хорошая штука. Проясняет разум, когда он начинает блуждать. Все будет нормально. Главное, что она и сын со мной. Это главное. Все! Прекратил ебучую истерику, Сорин! Опять настойчивая вибрация телефона в кармане. Выуживаю, пялюсь на экран: неизвестный городской номер. – Да, – тут же беру себя в руки. – Что трубочку не берете, Иван Александрович? – узнаю голос Аверина. – Не в бегах еще? – Я знаю, что это подколка такая, но сказана она абсолютно серьезным голосом. – С чего вдруг? – отвечаю холодно. – У меня жена в больнице, – чеканю я. – Не до разговоров. – Бывшая жена? – уточняет тут же. – Мирослава Анатольевна? – Да, – рявкаю. – Какое вам дело до моей личной жизни? – Дело, уголовное, появляется буквально, Иван Александрович, когда ваша личная жизнь становится моей работой. На теле Максимовой были найдены ваши следы, а это резко меняет расклад. – Какие еще следы? – спрашиваю уже ничему не удивляясь. – Я же уже сказал, что мы не виделись много месяцев. – Биологические. Говорите, что не виделись, а наши эксперты убеждены, что у вас с Максимовой был половой акт незадолго до ее смерти. Складывается пазлик, складывается. Усмехаюсь вслух. Забавно. Они решили сшить мне хорошее такое дело, вот уже до фабрикования экспертиз докатились. Или это Эльдарчик так старается, землю носом роет? – Дальше мы общаемся только через моего адвоката, – чеканю я холодно. – Прекрасно, – змеиным тоном. – Приводите адвоката, хоть всю контору адвокатскую тащите, Иван Александрович, но сегодня до конца рабочего дня я жду вас на допрос, и очень советую явиться без опозданий. – Явлюсь, – огрызаюсь я и сбрасываю вызов. Сую телефон в карман и опять бью стену уже другой рукой. Сука! Да что ж все так не вовремя!