Девятнадцатая глава

Смотрела, как Денис растирает большими ладонями лицо и никак не могла уложить в голове его искреннюю радость, когда увидел меня сегодня и наличие Настеньки в квартире. – Я не понимаю, – спросила, когда отец поднялся из кресла. – Ты же говорил, что едешь устраивать свою беременную любовницу в больницу на сохранение? Так как она оказалась в нашей квартире? Денис глянул на меня, убирая ладони, остро и болезненно. И моментально открестился: – Она мне не любовница! Не называй так! Папа хмыкнул и отошёл к окну, давая мне возможность поговорить, выяснить всё, что хочу. – А как? Женщина, с которой ты с энтузиазмом девять месяцев делал ребёнка? – я поджала губы и сложила руки на груди. – Не начинай! – перебил меня муж и продолжил, – хотя всё и выглядит отвратительно, но на самом деле это не так! Он вздохнул и заговорил с отчаянием, вкладывая эмоции в слова: – Я отвёз! Да, чёрт! И, из этого очередная ерунда получилась! Я её отвёз. Определил в клинику, заплатил деньги. И неделю всё было спокойно. А вчера мне позвонили и попросили подъехать. Папа выразительно хмыкнул, и Денис сбился с тона. Потом собрался и заговорил более сдержанно, не отрывая от меня взгляда: – Настя буянила. Отказывалась от еды, плакала, закатывала истерики и требовала, чтобы её отпустили. Угрожала персоналу, переругались со всеми. Мешала пациентам. Скандалила с врачами. Била посуду. Вела себя неадекватно и требовала отпустить её. Выписать. Я договорился с другой клиникой и поехал за этой истеричкой. Надеялся перевести её из больницы в больницу. Я боялся за ребёнка. Но она так плакала и так умоляла меня дать ей переночевать хоть одну ночь на свободе, что я уступил. Она была такой несчастной. Я пожалел дуру. Ведь беременная! Муж смутился и замолчал. Вглядывался в мои глаза, ища поддержки. Ловил мои эмоции. А я словно застыла. Покрылась корочкой. Настом. Пожалел он её. Мать своего ребёнка! Не меня, не нашу семью ему жаль было. А её… В ушах зашумело и так захотелось закричать, заорать страшным голосом: «За что?!» Я вцепилась пальцами себе в руки, вздохнула поглубже. – Квартира, что я ей снимал, оказалась закрыта. Ключи не подходили. Хозяйка квартиры поменяла замки, и мы не смогли попасть в дом. Я вызвонил хозяйку, и когда она подъехала, то стала орать, ругаться и не вернула мне задаток. Сказала, что пожалела о каждом дне, когда сдала, и больше не то что разговаривать с нами не намерена, а век бы не видела, – заговорил дальше Денис, опустив голову. – Я так понял, что Настя разгромила квартиру перед тем, как я заставил её лечь в клинику, – продолжал рассказывать он свои приключения, сжимая ладони, – я ведь не заходил за ней. Ждал внизу. Папа хмыкнул вновь у окна, и Денис замолчал. Кашлянул и поднял на меня взгляд. – Слав! Это всё какой-то непрекращающийся кошмар! – я аж вздрогнула от того, сколько эмоций он вложил в эти слова. И какими больными глазами смотрел на меня, ища понимания. Поддержки? От меня? Я ему что, мамочка? – Пока выясняли с ключами и вещами, настала ночь. И я привёз её сюда, чтобы не упускать из виду. Я с утра хотел уложить её в очередную клинику. А ты вернулась, прямо как в анекдоте, – тем временем говорил Денис и видя, что я реагирую, подался вперёд, продолжил со стоном. – У меня впечатление, будто я попал в дурное кино. Плохая комедия с непредсказуемым финалом. Пойми! Я привык иметь дело с вменяемыми людьми, а не с… Подняла ладони, и Денис замолчал. – Тебе тридцать три года, и ты позволил какой–то соплячке так тобой манипулировать? – спросила сквозь сухое сжатое горло. Больше не могу это слышать! Просто не могу! И не хочу! – Я не понимаю, что ей ещё надо! – простонал Денис. – Печать в паспорт и твой кошелёк, – хмыкнул мой папа и, шагнув ко мне, приобнял за плечи. Всхлипнула, вскрикнула сдавленно и уткнулась в папино плечо лицом. – Слав! Я всё исправлю! Всё разрулю и решу! Обещаю! Не уходи! Давай я съеду в гостиницу, куда угодно. Зачем вам уходить? Останьтесь! Это всё недоразумение! – заговорил Денис, вскакивая с кресла, и замолчал. Вероятно, отец дал ему знак. – Пойдём, милая, потихоньку! – тяжело ступая, сказал мне папа. Я закивала головой, и папа повёл меня к выходу, так и не выпуская из своих рук. – Василий Семёнович! Ну куда вы? Зачем? – попытался ещё раз Денис. – Ты бы продезинфицировал квартирку, – посоветовал ему мой папа, и мы вышли на лестничную клетку. Вызвали лифт. Где-то внизу, гулко громыхая и поскрипывая, отозвалась на вызов кабинка. Может, в подъезде было реально холодно, но меня пробило на дрожь, и папа прижал к себе плотнее за плечи и проговорил: – Ну, ну. Будет тебе! Поплачь, что ли. Не рви сердечко себе. Шагнула из подъезда на улицу, словно в парную. Под ослепительное и беспощадное московское солнце раннего августа. – Знаешь что, дочь! Давай-ка, собирайся и поехали домой! Хватит с тебя Москвы! – заговорил отец, когда мы почти подошли к машине. – Я подумаю, пап. – До завтра? – усмехнулся он, намекая на мою привычку все решения озвучивать на следующий день. – Да. Завтра я скажу тебе, что буду делать. Завела машину и положила руки на руль. Что-то держало меня. Не давало уехать прямо сейчас. Какая-то мысль, образ на краю сознания. Я подняла взгляд и осмотрела внимательно наш двор. Привычные имперские восьмиэтажные три дома, охватывали пространство внутри. Всё как обычно. Забор, скамейки. Зной. Детская площадка. И знакомое платьишко с кедиками на качельках.