Глава 17

Я не стала включать свет — в темноте открыла кухонный шкаф, поискала там вино, но нашла только початую бутылку виски, к которой, в ожидании меня, прикладывался Олег. Я налила, сделала глоток. Горечь обожгла горло.

— Мам?

Я вздрогнула, как будто меня застукали за чем-то неприличным, и обернулась.

На лестнице стояла Аня. В пижаме, с потемневшими кругами под глазами. Беременность явно давалась ей нелегко. Глаза у нее чуть припухли — плакала?

— Ты не спишь? — спросила я, ставя бокал на стол.

— У меня снова схватило живот.

Я сразу же метнулась к ней.

— Уже почти прошло. Я выпила магний. Я просто… перенервничала.

Я повела её к стулу, усадила. Сама села напротив.

— Я слышала, как вы с папой опять кричали, — вдруг заговорила она. — Это правда, что ты… связалась с каким-то уголовником? Что хочешь уйти от отца к нему?

Меня будто опрокинули в ледяную воду. У меня не нашлось даже слов, чтобы попытаться что-то объяснить дочери.

— Мам, я всю жизнь смотрела на вас и думала: вот как надо. Вот как должно быть. А теперь…

Она прикрыла лицо руками.

— Я не понимаю, что происходит. Почему вы кричите друг на друга? Почему папа пьет, почему ты… — дочь брезгливо кивнула на стакан виски, который я приготовила для себя, — тоже пьешь? Почему ты приходишь так поздно, а папа ведёт себя… странно?

— Мы с твоим отцом… У нас всё сложно, Аня.

— Я вижу. Но мне нельзя сейчас нервничать. Понимаешь?

Я не смогла ничего ответить. Только кивнула, чувствуя, как сжимается сердце внутри.

А Аня тихо продолжила:

— Я знаю, что ты устала. Знаю, что отец… Неидеален. Но… может, у вас еще есть шанс всё уладить? Ради нас? Ради Макара? Прояви… ну, как там говорят, женскую мудрость. Пережди. Не ломай всё сгоряча.

Я отвела взгляд. Женская мудрость. Значит, снова терпеть? Снова делать вид? Поддерживать фасад идеальной семьи ради того, чтобы оставаться лживым примером?

Но меня просила об этом не свекровь, не Олег — а любимая, единственная дочка. Беременная, уязвимая, дрожащая от переживаний. И эти переживания породили мы с ее отцом.

— Хорошо, — выдохнула я, — я постараюсь.

Она склонилась ко мне и обняла.

На следующее утро я, как обычно, встала раньше всех. Пожарила яичницу, нарезала фрукты, сварила кофе. Сын спустился на кухню первым.

— Мам, ты вчера не видела, но я забил! Папа сказал, что это был гол как у Роналду!

Он захлебывался восторгом, а мне в этих словах слышалось: «Тебя там не было. Ты пропустила все, что важно».

Олег вошёл следом, оглядел сервировку стола.

— Вот видишь, Алла. Не зря я всегда говорил: у тебя талант к домашнему уюту. Когда ты не летаешь в облаках, ты просто идеальна.

Мы все вместе быстро позавтракали, потом мужчины разошлись: Влад уехал на работу, Олег снова вызвался подбросить Макара в школу. Дом погрузился в вязкую тишину. Обычную, мирную, бытовую — но мне в ней дышалось с трудом.

— Пельмени будем лепить или ленивые вареники? — спросила свекровь, уже закатывая рукава. Она держалась ровно, но я чувствовала: эта доброжелательность с острыми краями. Она наблюдает за мной. Ждёт.

— Вареники, — откликнулась Аня. — У меня сил на пельмени точно нет.

Я молча взяла муку и сыпанула мимо. Руки дрожали.

Сцены вчерашней близости стояли перед глазами. Кожа до сих пор помнила его прикосновения. А душа — до сих пор щемила от чувства вины.

— Подмешай ещё муки, жидковато.

Я послушно всыпала. Свекровь не отходила от меня ни на шаг. Как тень. Как надзиратель. Она стояла рядом, пока я мыла посуду, заглядывала через плечо, пока я резала овощи.

Пока у меня внутри, под фартуком, под кожей — всё гудело от желания. Желания увидеть Тимура. Услышать его голос.

И тут же, словно ответ на мой голодный призыв — короткий, требовательный звук.

Я вытерла ладони о фартук, подскочила к столу, схватила телефон, прикрыв экран ладонью. Тимур. Сердце толкнулось в груди.

— Я выйду, мне надо… — выдавила я, пряча телефон в карман. — Мусор вынести.

— Присядь, отдохни, — передо мной из неоткуда возникла свекровь с заботливой улыбочкой. — Я сама вынесу. Тебе полезно немного покоя.

Покой? Я чувствовала себя в заточении. Как будто отбывала срок за преступление, которого не совершала. Хотя, может, и совершала — но не перед ней.

Я молча развернулась и пошла.

— Куда это ты? — крикнула свекровь мне вслед.

— В туалет! Можно? — я обернулась и выдержала паузу, как будто действительно ждала ее разрешения.

Потом закрылась в ванной. Но и здесь никакой приватности — дверь без замка, стены тонкие. Шаги свекрови — в коридоре, на кухне. Бормочет что-то себе под нос, прислушивается, чтобы потом доложить о каждом моем слове Олегу.

Я включила воду в кране, чтобы заглушить звуки, и набрала его номер.

— Да? — прошептала я, прижимая трубку к уху.

— Я у твоего дома. Жду.

— Я не могу… она тут… она всё время со мной. Это просто… я как под колпаком.

— Найди способ, — сказал он тихо. — Я не уйду, пока не увижу тебя.

Я посмотрела на единственное окошко в ванной комнате. Оно располагалось почти возле самого потолка. Маленькое, но я тоже не такая уж крупная. Подставила ведро, встала на него. Сердце колотилось в ушах. Руки дрожали, но я уже не думала. Я просто должна была вырваться.

Окно со скрипом приоткрылось. Прохладный воздух коснулся кожи. Я подтянулась, больно ударилась локтем, но вылезла. Приземлилась на мокрую траву в саду у соседей.

И побежала, спотыкаясь о край пижамных штанов, в нелепых домашних тапочках, мимо грядок, через забор, между яблонь. Как подросток, сбежавший с уроков. Тапки соскальзывали, волосы липли к щекам, дыхание сбивалось, но я не могла остановиться.

Мне было всё равно. Я бежала к нему. Как в бреду, как в лихорадке.

Тимур распахнул дверцу машины, и я запрыгнула в салон и рухнула в его объятия. Мир снаружи исчез. Только мы. Только дыхание, биение сердца и его взгляд — голодный, жадный.