Глава 20

В палате всё было белым и тихим. Только очередная капельница отмеряла время.

Я сидела у кровати, глядя на то, как Олег, откинувшись на подушку, неспешно поглощает янтарную жидкость. Виски, которое я принесла для его лечащего врача в знак благодарности. Но этот подарок сразу же перекочевал на прикроватную тумбочку и начал испаряться под утомительный монолог Олега.

Я улыбалась. Утешала. Казалась заботливой. Отыгрывала свою роль на пять с плюсом.

А внутри — всё зудело, ломилось, болело. Как ломка без наркотика, которым для меня стал Тимур. Я не звонила ему, не писала. Он тоже теперь молчал. Наверное, злился. Или понял, что я выбрала семью.

Но я ничего не выбирала. Я просто погасла.

Несколько недель подряд каждое мое утро начиналось с очередного букета дорогих, изысканных цветов. Розы, пионы, орхидеи…

Первый букет был без записки.

Второй — с коротким: «Прости».

Третий — «Я очень скучаю».

Потом: «Я хочу снова тебя увидеть. Выйди. Хотя бы на минуту»

Но я знала, что, если позволю себе одну-единственную встречу — всё разрушится.

Как только я снова почувствую его тепло, услышу его голос… я не смогу устоять.

Я взяла телефон и написала короткое:

«Не присылай больше. Пожалуйста. Не нужно.»

Потом стерла и написала снова, уже гораздо строже:

«Оставь мою семью в покое. Не ищи меня. Это конец.»

Отправила, выключила звук и убрала телефон в ящик.

Внутри всё сжалось, будто я сама себе вырвала сердце и выбросила.

Прошёл месяц. Олег быстро шел на поправку. Роскошная клиника в Жуковке с видом на сосновый лес поднимет на ноги кого угодно. Немного оклемавшись, Олег пообщался со своими пиарщиками, и они всё обставили так, будто на него напали некие конкуренты. Противники процветания нашего города. В прессе и соцсетях вышло несколько статей, в которых пострадавшего выставили мужественным и храбрым. Посыпались слова поддержки от избирателей. Даже губернатор лично ему позвонил. Политические связи Олега неожиданно укрепились. Ему снова повезло.

А я… Каждое утро я снова надевала на себя привычную маску «примерной жены», улыбалась детям, поддерживала мужа, пока моя душа умирала без него…

Прекрасный сон, в котором я позволила себе отдаться страсти, был слишком коротким, чтобы стать настоящей жизнью. А реальность — слишком тусклой, чтобы её принять.

Вернуться к обычной жизни было гораздо сложнее, чем я ожидала.

— … И если всё пойдёт по плану, к осени можно выходить с публичной заявкой. Пока электорат взбудоражен, — продолжал разглагольствовать Олег. — Представь, какой имидж. Пострадал за дело, за город! Настоящий мужик.

Я молчала. Моя рука сжалась на подлокотнике кресла.

Муж вдруг заметил мой пустой, остановившийся взгляд.

— Что? Что, ты думаешь, я должен был делать? Надо же было как-то эту ситуацию обыграть!

— Я думаю, — тихо ответила я, — что процесс выздоровления у тебя шёл бы намного быстрее, если бы ты не пил каждый день.

— Имею право выпить! Мне разбила сердце жена! Но… Я не держу на тебя зла. — заявил Олег, откидываясь на постели и с видом философа потягивая виски. — Мы все совершаем ошибки. Главное — признать их и идти дальше.

— Я ведь простил тебя, Алла, — сказал он после продолжительной паузы, во время которой я молча смотрела на дверь. — После всего… Хотя, скажем прямо, не каждая женщина заслуживает второго шанса после такого. И далеко не каждый мужчина его даст.

Олег так вошел в роль пострадавшего мужа, что, казалось, уже забыл, что всё началось не с меня. Забыл про гостиничный номер, про молоденькую любовницу.

— Величие — в прощении, — произнёс он пафосно. — Надеюсь, ты это ценишь.

Я не ответила. Прощения от него мне было не нужно. Я уже давно перестала быть той, кто нуждается в чьем-либо одобрении.

Нашей семьи больше не существовало. Всё, что осталось после нее — развалины дома, в котором мы были когда-то счастливы.

В дверь постучали, и в палату вошли дети. С ними — моя мама и свекровь. Макар сел к отцу на кровать, Аня тихо положила руку ему на плечо.

— Дочь, а ты чего такая бледная? — вдруг спросила моя мама, присмотревшись.

— Просто… душновато тут, — пробормотала я. — Пойду подышу.

Я вышла в коридор. Глаза защипало. Не от слёз — от невозможности заплакать. Внутри всё сжималось от пустоты.

У меня оставалось несколько минут, чтобы прийти в себя перед новым актом спектакля под названием «Образцовая семейка». На свою выписку Олег позвал толпу журналистов и планировал слепить из этого очередной пиар ход.

— Аллочка, улыбнись, солнышко. И не щурься, — прошипела свекровь, поправляя мне локон, уложенный в идеальную волну. Мы все вместе застыли на ступеньках клиники, фальшиво позируя.

Олег стоял в центре, как герой драмы, выживший после покушения. Вокруг — журналисты, камеры, ослепляющие фотовспышки, выкрики.

Жара плавила макияж, пот стекал за ворот рубашки. Шум от щелчков затворов сливался в гул.

— … важно, чтобы в такие моменты мы оставались едиными. Семья — это то, ради чего мы живём, — разглагольствовал Олег, глядя в камеры, — любовь, доверие, поддержка…

Мне стало дурно. Горячо. Тошно. Перед глазами все поплыло.

Я начала медленно оседать на ступеньки.

— Алла! — зашипел Олег, наклонившись ко мне. — Ты испортишь кадр. Встань. Немедленно!

— Я… не могу…

— Улыбнись еще раз, — процедил он сквозь зубы. — Потом можешь валиться в обморок.

— Воды! — крикнула моя мама.

Кто-то сунул мне в руку пластиковый стакан. Я попыталась сделать глоток. Сил встать не было. Я сидела, чувствуя, как трещит по швам эта нелепая картинка под названием «идеальная семья».

И в этот момент мне стало всё равно — на камеры, на Олега, на свои дрожащие руки. Потому что там, внизу, у стоянки машины… На секунду мне показалось, что мелькнул его силуэт.

Солнце ударило в глаза, ослепляя.

— Всё, хватит! — мама выдернула у меня из рук стакан. — Пойдем к врачу. Сию минуту.

— Я просто перегрелась. — я попыталась подняться сама, но ноги подкашивались. — Сейчас всё пройдёт.

— Не пройдёт! — строго сказала она, хватая меня под локоть и помогая подняться. — Надо срочно померить давление. У нас плохая наследственность, ты же знаешь. У меня гипертония, у бабушки сосуды… А ты, между прочим, уже не девочка.

Мама уводила меня обратно в больницу, и голоса журналистов и щёлканье затворов за спиной звучали всё дальше, как будто мы уходили из театра после неудачного спектакля.

— Дочка, у меня сердце ноет каждый раз, когда я вижу тебя… Ты вся бледная, глаза стеклянные… Я, конечно, понимаю — ты нервничаешь, переживаешь за мужа, но так недолго и себя доконать! Нужно тщательно следить за здоровьем! Ты же нужна семье!

— Мам, пожалуйста, не начинай. Я же иду, не сопротивляюсь!

На самом деле у меня просто не было сил на сопротивление и споры, поэтому я и разрешала матери себя вести. Мне было всё равно. Хоть обследование, хоть капельница, хоть кома — лишь бы отвязались. Лишь бы сбежать из глупого спектакля, устроенного моим все еще муженьком.

— У тебя дети, внучка на подходе, у мужа в разгаре компания, ты просто не можешь позволить себе слечь сейчас! — не унималась мама. — Ты сможешь! Ты же у меня такая сильная!

Да, подумала я, вот только даже сильным женщинам иногда невыносимо хочется плакать.