Глава 47
Мир прилетел в Питер на следующий день. Короткая фраза Любы выжигала мозг, эхом отдавалась в душе.
«Верни себе сына, Мирон, это будет правильно.»
Сидя в самолете, Соколовский в уме прокручивал хронологию событий. Когда отношения с женой дали трещину? Когда трещина превратилась в пропасть и разделила двух любящих людей?
Ответ пришел сам собой.
Все началось с момента, когда его бизнес внезапно попер в гору. Это случилось как-то вдруг. Так ребенок, который долгое время ползал или сидел, внезапно встал на ножки и пошел. И пусть те ноги еще подрагивали и плохо слушались, но дело было сделано.
Это – выход на другой уровень.
За спиной с опасным лязгом расправились стальные крылья, в груди пульсировала гордость.
Он справился, он смог.
Он переломил ситуацию в свою пользу. Убедил инвесторов, обогнал конкурентов. С того момента любые другие занятия казались ерундой, пустяком, не достойным внимания.
Однажды Люба с гордостью назвала сумму, которую заработала за месяц. Соколовский в ответ пренебрежительно фыркнул.
– Этого хватит только на ваши женские штучки. Брось это, Люба, не трать время на ерунду. Я – мужик, я – добытчик. С меня – мамонт, с тебя – уют и тепло в доме.
Он заметил, как жена отвернулась на мгновение, но потом ее лицо снова озарила улыбка. Больше тему своей работы женщина не поднимала.
– Повезло тебе с мужем, Любаша, – на одном из приемов к ней подошла жена его партнера. – За Соколовским – как за каменной стеной, можно жить – не тужить. Воспитывать детей, заниматься домом.
– Я люблю работать. Мне нравится переводить и учить детей китайскому. Когда свои дети выросли и уже не требуют большого внимания, нужно найти себе любимое занятие. То, которое по душе, – с каждым новым словом Соколовская понимала, что зря проявила искренность: лицо Ларисы вытягивалось от удивления, потом женщина громко расхохоталась, привлекая к себе внимание окружающих.
– В чем дело? Что случилось? – Мирон был рядом, беседовал со своим партнером. Он заметил расстроенное лицо жены и услышал смех ее собеседницы.
– Ой, Мирон, твоя жена такая смешная. Говорит, что ей нравится работать! Боже, какая наивность и незрелость. Надо привыкать к тому, что деньги в семью приносит муж, а она – «работать». Как маленькая, честное слово…
– Люба не маленькая, она просто привыкла быть Золушкой и никак не может расстаться с этой маской. Ничего, со временем я приучу ее к новой роли. Моя жена – умная женщина, она все схватывает на лету.
Сейчас он вспомнил, что после того вечера Люба долго молчала, ушла в себя.
– Что? – не выдержал Соколовский. – Чего ты так смотришь?
– Ты серьезно про Золушку, Мирон? Ты на самом деле так думаешь?
– Да, Люба. Я думаю именно так. Я выхожу на новый уровень, а ты все еще болтаешься где-то там, внизу. Ты – моя жена и должна соответствовать…
Память – та еще сука. Она безжалостно подкидывала сценки из прошлого, и сейчас Соколовский понимал, в чьих руках была лопата, которая с каждым днем делала пропасть все глубже. Люба не только перестала говорить о своей работе, она начала прятаться от него, когда занималась переводами. Забирала ноутбук и наушники, уходила в дальнюю комнату и закрывала дверь.
Он сам создал ее мир. Тот, другой, параллельный, в котором не было осуждений и критики, потому что в нем господствовало молчание.
Люба не возмущалась, не протестовала. Она тихо ушла, спряталась в раковину, в которой не было места для него.
Шасси самолета коснулись бетонной полосы, корпус стальной птицы мелко завибрировал. Пулково.
– Привет, отец.
Денис шел навстречу отцу. Высокий, широкоплечий.
Отец… слово резануло слух. Не теплое «папа» или «батя», а скупое официальное «отец». Заслужил, что уж. Он обесценил выбор сына так же, как и работу жены, наступил на одни и те же грабли дважды.
«Он – твоя копия». Люба была права, а он… сколько ошибок было сделано. Ошибок, которые изменили ход событий.
Они сидели в кафе и говорили. Первые слова давались с трудом, диалог то и дело пробуксовывал.
– Как дела?
– Нормально. А у тебя?
– У меня тоже…
Это был тупик. Соколовский собрался с духом и внимательно посмотрел на Дениса, который в любой момент был готов уйти. Парень так и не понял, зачем отец сорвался из Москвы. Неужели ради стандартных фраз?
– У меня все хреново, сын. Я наворотил дел, Люба подала на развод, – хрипло признался Мирон.
Денис знал последние новости. Сначала ему позвонила мама, затем – почти в полночь – сестра.
– Угу. И что с того? Ты сам принес ей свидетельство о расторжении брака, она лишь довела дело до аналога в реальности. И в чем проблема?
Маленький мальчик вырос. Он уже не цеплялся за штанину отца, не заглядывал с любовью в глаза, а брал острый скальпель хирурга и резал по живому.
– Я заигрался, сын. С тобой и с мамой я играл роль Бога, а вы…
– А мы жили своей жизнью. Я и мама шли своей дорогой. Нам была нужна только твоя поддержка. Достаточно было всего нескольких слов «я рядом» или «у вас все получится», но ты видел только себя. Поэтому мы с мамой поддерживали друг друга, а ты оказался вынесен за скобки, но это – последствие твоих действий, а не нашего злого умысла.
– Да, я знаю. Я понял это, но ситуацию с мамой мне уже не исправить. Я хочу сделать хоть что-то для тебя. Как я могу поддержать тебя, сын?
В голосе Соколовского звенело напряжение. Он знал, что Денис мог бросить холодное «ничего не нужно» и тогда – все. Это финал. Еще одна параллельная вселенная, в которой ему нет места.
– Ну не знаю, – парень поморщился, когда отец достал из кармана банковскую карту и положил на стол. – Убери это, у меня есть деньги. Я работаю по вечерам, да еще мама помогает.
Новые факты вспарывали грудину Мирона бензопилой, перемалывали внутренности. То, что День работал, он знал, но о помощи жены слышал впервые. Горло Соколовского сдавил спазм, в глазах защипало. Неужели он был настолько слеп? Как? Почему?
– Возьми, сын. Не нужно работать по ночам, ты лучше хорошо учись. Мама говорила, что вас изрядно напрягают на занятиях… Она сказала, что ты живешь в общаге, а там наверняка нормально не выспаться и с тишиной вечные проблемы. Сними себе квартиру, а если найдешь хорошую – купи, тут хватит на все. И на недвижимость, и на мебель, – он аккуратно подвинул карту ближе к сыну. – Если я могу еще чем-то помочь – скажи, я сделаю.
Все, что Мир знал о сыне, пришло к нему от жены, а не от Дениса. Папа года, бля! Шнобелевский лауреат!
– Ты можешь кое-что сделать, – День наклонил голову, с сомнением глядя на отца. – Только не знаю, захочешь ли.
– Что?
– У меня есть два билета на хоккей. Пойдешь со мной? Начало через полтора часа. Если поспешим, то как раз успеем.
Что? Соколовский не верил своим ушам. Хоккей? Он забросил это увлечение сто лет назад в угоду бизнесу, а ведь раньше был заядлым болельщиком СКА. Пришло время начинать все сначала, только уже не в бизнесе, а в жизни. Восстановить из руин то, что можно, оплакать и отпустить то, что умерло.
– Иду.
Отец и сын отправились на хоккей. Сближение было медленным, осторожным.
В Москву возвращался совсем другой Мирон Соколовский.
– Спасибо, пап, – в зале ожидания сын обнял отца и как-то странно шмыгнул носом. – Я рад, что ты прилетел.
– Тебе спасибо, – прохрипел Мир, сдерживая глупые слезы. – Ты – лучший сын, а я – глупый отец.
– Пап, все, проехали, забыли. Лучший сын может быть только у классного отца, ты просто немного заработался. Ладно, тебе пора, уже открыли регистрацию на рейс. Если все получится, я прилечу на новый год. Думаю, мама нас соберет всех вместе.
– Хорошо. День, я рядом. Если что – сразу звони, между нами всего-то полтора часа полета.
– Договорились. Иди уже, а то придется возвращаться на поезде или ждать другого рейса.
Нескольких часов хватило, чтобы двое вновь стали отцом и сыном. Признать ошибки, раскаяться – сложный путь, но такой необходимый.
Соколовский возвращался в столицу счастливым: он вернул себе сына. Ребенка, который не таил зла, а просто отошел в сторону, чувствуя себя лишним. Парня, который был так похож на него упрямством и целеустремленностью. Он снова стал папой, батей.
Счастье было неполным, для полного не хватало Любви, но ее Мирон потерял окончательно и бесповоротно. С этим нужно было как-то жить.